Открытие дневного заседания почему-то задерживалось. Все толкались в коридоре бесцельно, заходили в Большой зал заседаний, собирались группками, гудели. Ответа главнокомандующего на посланную ему вчера телеграмму никто не знал, и это увеличивало недовольство Драгомироямм, который закрылся в угловом кабинете, выставил парных часовых и никого не принимал.

Появилось несколько английских офицеров в сопровождении дежурного генерала. Их сразу провели к Драгомирову. Вскоре туда же были вызваны старшие начальники. Время шло чрезвычайно медленно.

Особенно волновались представители Добровольческого корпуса. Прождав час» они пытались вызвать в коридор генерала Кутепова. Им это не удалось. Попытки генерала Витковского проникнуть в угловой кабинет также не увенчались успехом. Добровольцы пригрозили ждать еще не более часа, после чего обещали разнести дворец к чертовой матери.

Наконец плотно закрытые двери распахнулись. Вышел дежурный генерал и объявил, что сообщения, сделанные английской делегацией, настолько важны и неожиданны, что совершенно затмевают остроту переживаемых до сих пор событий. Посему высшие начальники занимаются ныне обсуждением английских предложений, всем остальным же предложено разойтись, поскольку заседание Военного совета назначается на восемь часов.

Драгомиров в это время читал собравшимся у него ответ Деникина. Руки его дрожали, голос пресекался: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу остаться у власти. Считаю уклонение от подачи мне совета генералом Сидориным (донцы) и генералом Слащевым недопустимым. Число собравшихся безразлично. Требую от Военного совета исполнения своего долга. Иначе Крым и армия будут ввергнуты в анархию...»

Конфликт обострялся и затягивался.

После долгих споров, не приведших ни к каким результатам, решили (вот исконно русская привычка откладывать важные дела на потом!) образовать два совещания. Первое, состоящее из высших начальников армии и флота, должно было вечером наметить преемника Деникина; второе, куда входили остальные генералы и адмиралы, приглашенные на Военный совет, должно было утвердить выбранное первым совещанием лицо.

Снова разошлись и снова встретились.

В угловом кабинете дворца шла яростная борьба. Кандидатуры выдвигались и тут же отводились: ни одна не устраивала большинство. В зале томились, посылали в кабинет ходатаев с запросами: когда последует объявление, будет ля продолжение Военного совета?

Генерал Врангель, не скрывая озабоченности, нервно ходил по коридору. В последний момент, здесь, во дворце, он почему-то опять утратил уверенность, которая владела им с момента получения вызова — и на корабле, и по прибытии в Севастополь, и вчера, когда он бродил по аллеям Исторического бульвара, зная, что выберут его, и потом, когда он беседовал с епископом Вениамином и тот благословил его иконой Божьей Матери и сказал, что вся русская церковь уверена в его избрании. И вот снова возникли сомнения: уж больно долго заседают... Захотелось рвануть дверь, войти в кабинет, стукнуть кулаком по столу и приказать всем этим солдафонам, всем этим Драгомировым, Кутеповым, Богаевским... Мысль была дикая, совершенно ему не свойственная.

...В это время в кабинете неожиданно для всех генерал Африкан Богаевский — до революции свитский генерал, затем начштаба походного атамана великого князя Бориса Владимировича, Донской атаман, участник Кубанского похода и единомышленник Деникина, считавший себя «старым добровольцем», — назвал барона Врангеля преемником главнокомандующего. Почему он это сделал? Верил ли в полководческие и политические способности Врангеля и считал его действительно лучшим из претендентов? Боялся затяжки совещания и смуты среди офицерства? Или просто устал от бесполезных споров, почувствовал, что надо кончать, и в этот момент вспомнил решительного, не в пример многим, Петра Николаевича — это так и останется тайной. Но дело было сделано — фамилия названа. На миг в кабинете воцарилась тишина. Возражений не последовало. Каждый про себя удивился этому обстоятельству и посмотрел на соседа. И сосед молчал. И вовсе не из симпатии к барону, не потому, что не имел своего мнения о нем или не имел в душе серьезных возражений, но потому, что кандидатура главного врага Деникина в качестве его преемника парадоксальностью своей озадачила всех до столбнячного оцепенения, и еще потому, что все изрядно устали и понимали: нужно избрать кого-нибудь и тем самым окончить тяжкий спор.

— Пригласите, пожалуйста, генерала Врангеля, — обрадованно и поспешно провозгласил Драгомиров, словно боясь, что высшие начальники передумают и все их споры возобновятся вновь.

Кто-то из близсидящих генералов толкнул дверь и приготовился было пригласить начальника караула, чтобы выполнить приказание председательствующего. Толчок оказался сильным, обе половинки двери распахнулись. На пороге, точно дух, вызванный спиритическим сеансом, стоял генерал-лейтенант барон Врангель.

Его пригласили в кабинет. И Драгомиров тоном экзаменатора стал задавать ему вопросы — «како веруеши?». А Врангель, мгновенно погасив неуверенность, отвечал решительно и резко: он не представляет, что возможна серьезная борьба — особенно теперь, когда англичане повели тайную дипломатию на два фронта, когда армия пережила Новороссийск, а главнокомандующий в самый неподходящий момент решил отказаться от своего поста. Его ответы не понравились большинству, и он это отметил, но не стал отступать от продуманной линии поведения и заметил, что, если его поставят во главе армии, он тем не менее будет считать своим долгом с честью вывести ее из тяжелого положения. Это прозвучало нагло: никто ничего ему еще не предлагал. Глухой ропот прошел по кабинету, и Драгомиров, не давая возможности страстям вновь разгореться, поспешно попросил Врангеля на время удалиться.

Врангель нахмурился. Его волчьи глаза блеснули. Он сказал, сдерживая гнев, что считает своим долгом напомнить высокому собранию: он генерал-лейтенант российской армии, а не юнкер, не вольноопределяющийся, сдающий экзамены на чин, и ему не пристало... Он совершил длительное путешествие морем, не совсем здоров и не для того прибыл в Большой морской дворец, чтобы бесконечно прогуливаться по его коридорам.

Драгомиров заверил его в общем уважении к его личности и высоким заслугам перед отчизной, в том, что он, к сожалению, не может менять общее решение и поэтому не вправе допустить присутствия Врангеля, но в самом скором времени вопрос будет решен и его известят.

Врангель вышел, довольный своим самообладанием. Все шло хорошо: эти замшелые стратеги поспорят для вида между собой и через двадцать минут, судя по их тусклым лицам, сойдутся во мнениях относительно его кандидатуры.

Коридор был полон офицерами всех родов войск. При появлении Врангеля воцарилась тишина. Десятки глаз с нескрываемым любопытством обернулись к нему. Но никто не посмел остановить его, даже задать вопрос. Глядя поверх голов, широко шагая на тонких журавлиных ногах и громко позвякивая шпорами, Врангель прошел сквозь толпу, как тонкий и длинный нож сквозь масло, и двинулся прочь, к лестнице. Толпа опять загомонила десятками голосов, и, как показалось ему, загомонила осуждающе, но он и тут не обернулся, лишь замедлил шаги, а затем остановился возле широкого окна, думая о том, что эти двадцать минут лучше подождать здесь, и даже не двадцать, а минут десять всего придется постоять, наверное, а потом и уходить можно: понадобится — найдут, разыщут. И почти сразу же послышались крики: «Генерал Врангель! Генерал-лейтенант Врангель!» Возбужденный, потный от усердия, краснолицый от весеннего солнца поручик подскочил к нему и, доложившись, сообщил, что господина генерал-лейтенанта велели пригласить. «Вот оно, — подумал Врангель. — Скорее, чем я думал». Ему захотелось сказать что-нибудь приятное поручику, стоявшему навытяжку, ободрить его, пожелать доброй службы, но он раздумал и только кивнул и, сопровождаемый им, пошел обратно к кабинету.