Обер-секретарь П. Мезенцев

Помощник обер-секретаря С. Бубель-Яроцкий.

По общему собранию Правительствующего Сената».

2

Катер с крейсера «Генерал Корнилов», лихо описав полуокружность, причалил к Графской пристани. Матросы проворно и привычно накинули швартовы на кнехты, закрепили, спустили мостик. Генерал-лейтенант барон Врангель быстро ступил на берег.

Итак, свершилось! Он — самый главный, самый первый человек на этой земле. Он — распорядитель судеб, он — командир солдат, матросов, офицеров и генералов, всех этих людей в штатском, раболепно глазеющих на него. Врангель все еще не мог привыкнуть к своему положению. Он с трудом сдерживал ликование, не давал вырваться крику радости, не показывал, что безмерно счастлив, даже своему ближайшему окружению. В моменты, когда радость захлестывала его, Врангель заставлял себя рассчитывать партию дальше — думать о будущем. Оно было неясным, незащищенным. Его следовало обеспечивать, следовало укреплять. Опасность угрожала отовсюду: от большевиков, господ генералов и сенаторов, от самостийников и союзников, от пули на фронте. Об этом нельзя было забывать ни на миг. И он всякий раз возвращался к подобным мыслям, когда начинал чувствовать себя безудержно счастливым. Это превращалось в пытку: в последние годы чуть не ежеминутно совершалось нечто такое, что безмерно льстило его честолюбию, тешило самолюбие, укрепляло его власть в глазах окружающих, и каждый раз он вспоминал об опасности.

Там, где кончались ступеньки широкой лестницы, между колоннами, у обеих статуй, Врангеля ждали группы старших офицеров и морских начальников. От одной, самой многочисленной, группы отделился подполковник фон Перлоф, заскакал на негнущихся ногах по ступенькам навстречу. Генералы с удивлением смотрели ему вслед: пошел не вызванный. Ждали, что будет.

Врангель милостиво выслушал конфиденциальный доклад подполковника и демонстративно протянул ему руку. Сказал:

— Благодарю за информацию, подполковник. Очень ценная. Вы отлично зарекомендовали себя. И помогли мне в трудный час. Приказ о вашем производстве в полковники и о переводе в мой штаб я дам указание составить немедля.

— Благодарю, ваше превосходительство. Готов служить верой и правдой!

— Не сомневаюсь. Желаю успехов, полковник, — Врангель улыбнулся уголками губ и упругим шагом стал подниматься по лестнице к почтительно ожидавшим его старшим офицерам.

... На площади, у памятника Нахимову, выстроились войска, они заполнили и Екатерининскую улицу. Стояли развернутым фронтом. Ждали.

25 марта 1920 года было тихим и солнечным. Голубело крымское небо. Зеркально ровной и покойной казалась бухта. Над городом плыл малиновый колокольный звон Морского собора. Ему бестолково вторили колокола других церквей города.

После обедни в соборе крестный ход с епископом Вениамином во главе, под колокольный звон, направился к площади. Викарный епископ был молод и нагло красив, на голову выше всех остальных. За ним шел священник Морского собора Макарий в новой епитрахили и фелене с иконой Николая-угодника в золотой оправе; следом — дьякон с киотом; далее — множество священников со свечами и кадилами.

Пел хор. Дым от ладана стоял в воздухе, пронзенном солнечными лучами. Золотом и серебром отсвечивали ризы. Золотыми точками, не колеблясь, сияли огоньки многочисленных свечей.

Рядом с аналоем расположилась самая пестрая и блистательная группа: высшие чины, представители союзнических миссий, сенаторы. Сюда и направлялся главный крестный ход и малочисленные крестные ходы из других церквей. В окнах и на балконе гостиницы Киста, в окнах близлежащих домов виднелись респектабельные зрители, свидетели исторического события; на крышах кое-где простолюдины. Бог их знает, для чего забрались — то ли «ура» крикнуть, то ли бомбу кинуть?

После молебна протопресвитер Шавельский благословил Врангеля иконой святого Михаила Архангела.

Церковный хор пел: «Ныне прославишься, сын человеческий».

— Слушайте, люди, слушайте, русские воины, и вы, представители наших доблестных союзников, слушайте и вы, большевики, которые находятся здесь, среди толпы! — гудел над площадью, как колокол, густой бас епископа Вениамина, начавшего проповедь. — Месяц тому назад армия наша, прижатая к морю у Новороссийска, умирала. Быть может, через два месяца она воскреснет и одолеет врага...

Закончив, владыка двинулся вдоль фронта, кропя святой водой войска. .

Во время всей процедуры Врангель стоял напряженный, недвижимо, точно изваяние: не в любимой, привычной своей позе — подбоченясь, а руки по швам и подняв голову. Смотрел строго на каждого и на всех сразу, высокий, стройный, с гибкой талией и высокими плечами — джигит, а не главнокомандующий. Но те, кто видел его лицо, понимали: начальник вступает на пост крепким, волевой, жесткий, этот в демократию играть не станет и приказы свои обсуждать не даст.

Об этом он и сказал, обращаясь к войскам: