Через час после ухода от Эмилии Яго прогуливался по крепостным стенам с Отелло под предлогом того, что нужно выяснить особенности конструкции укреплений, если ему придется занять место, опустевшее с опалой Кассио.

– А это кто там на балконе? – спросил вдруг он. Женщина и мужчина, она – спиной к ним, он – лицом.

– Похоже, Микеле Кассио, – ответил Отелло. – Распоряжусь, чтобы его убрали. В моих желаньях не было экивоков. Его освободили с гауптвахты лишь при условии, чтоб не попадался мне на глаза.

– Но господин мой, он послушный офицер, хоть и опозорен. Ибо вы требовали его отсутствия в вашем присутствии, а сие, как и его присутствие на месте гибели Родриго, всего лишь случайность. Смотрите, он там с вашею женой.

– Это не моя жена. У Дездемоны нет такого платья. Это Эмилия.

– Шлюха! – И Яго сплюнул с такой яростью, точно в рот ему залетела пчела.

– Прошу прощенья?

– Хотел сказать, что с моей женою Кассио незнаком, а это апартаменты вашей.

– Ну, похоже, теперь-то Эмилия его знает. Смотрите, как хихикает она и трогает его рукав. Положительно кокетливая горничная.

В виске Яго набухла вена – и запульсировала от напряженья всего его замысла.

– Эмилия лишь принимает капитана по порученью своей госпожи, я уверен, – сказал он. И подумал: «Подстилка! Падла! Потаскуха! Отвратнейшая волочиха за гульфиками».

– Должно быть, так и есть – вон и искра моей души, Дездемона.

«Наконец-то».

– Не думал я, что он знаком был с ней [181] , – лишь пресмыкался перед нею на причале.

– Знаком. Он очень часто был связным меж нами, ходатаем моим [182] . Когда любовь наша в Венеции еще была тайной.

– А, она и впрямь его знает. Смотрите, дружеские объятья. Он целует воздух у ее щеки, как это водится за флорентийцами. Целует кончики пальцев, отдавая дань ее совершенству. А, он ее знает.

– Я же сказал – да, они знакомы.

– И у него наверняка веские причины искать нынче ее совета.

– Считаете, намеренья его не честны?

– Честны?

– Ну да, честны. Открыты, прямы. Честны. Не повторяйте за мною попугаем. Говорите начистоту, Яго.

– Повиноваться старшим, генерал, – долг воина, но оглашать догадки не входит и в обязанность раба [183] . А Кассио, я думаю, – он честен [184] , но я вас прошу, – ведь, может быть, мой домысел порочен, а у меня несчастная привычка во всем искать дурное и напрасно подозревать других [185] . Однако все мужчины подвержены слабостям порой: Кассио утверждал, что он не пьет, – и он почти никогда и впрямь не пьет. А один раз оступился. Позволил себе. Может, и тут тот же случай.

– Чего случай, Яго? Клянусь, если я выясню, что вам что-то известно, и мне вы не сообщили, я скину вас вот с этой самой крепостной стены.

– Жена моя, Эмилия, – она сказала: Кассио пришел к ней и умолял, чтобы она вступилась за него пред Дездемоной или устроила им встречу наедине. В отношении Микеле Кассио я готов поклясться, что считаю его честным человеком [186] , но у меня в крови: везде искать обман, и часто вину я вижу там, где вовсе нет ее [187] .

– Но с ними Эмилия, как видите.

– Как скажете. Она была там, это правда. Мое усердье нередко видит грех, где нет его, и потому прошу я вашу мудрость, презрев мои убогие сужденья, им веры не давать и не смущаться случайным и неточным наблюденьем. Ни ваш покой, ни благо, ни мой опыт, ни честь моя, ни честность не дают открыть вам мысль мою [188] . Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин нет клада драгоценней доброй славы. Укравший мой кошель украл пустое: он был моим, теперь – его, раб тысяч; но добрую мою крадущий славу ворует то, чем сам богат не станет, но без чего я нищий [189] .

– Кассио нашли в дымину пьяного. Он блевал на изувеченный труп вашего офицера, Яго, и совершенно не помнил, как все это произошло. Его доброй славе и так кирдык. Говорите.

– Ну, он же симпатичен, в нем есть некое гладкое обаянье, а супруга ваша, ну, молода – да и прекрасна, как и он…

– Прекрасен?

– Я не утверждаю, что намеренья его бесчестны, да и что супруга ваша подвержена его флорентийской смазливости, но лучше уж знать наверняка, разве нет? Так же лучше, правда? Послушайте ж, что я считаю долгом вам объявить, хоть ясных доказательств нет у меня: смотрите, генерал, за вашею женою хорошенько, внимательно следите вы за нею и Кассио; глаз не спускайте с них, ни ревностью себя не ослепляя, ни верою в их честность – не хотел бы я ни за что, чтоб добротой своей обманута была душа такая открытая и честная – за всем внимательно следите. Мне знакомы характеры венецианских жен [190] . Взять мою – какой солдат за много месяцев на полях сражений не испытывал подозрений? А главное, не надо углубляться в вопросы эти дальше, генерал. Все предоставьте времени [191] . Дабы не сокрушить такого нежного доверья обвиненьем. Однако глаз с них не спускайте.

– Добрый совет вы мне даете, Яго. Так и поступлю. Давайте же покончим с инспекцией, и я отправлюсь к ней. Пригляжусь.

– О, берегитесь ревности, синьор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей [192] . Но лучше знать уж, чем подозревать.

– Чудище? А! [193] Вы так дьявольски плетете словеса, что они придают сил врагам, кои суть призраки воображенья, Яго. Давайте ж довершим инспекцию, и я пойду придушу это самое чудище с зелеными глазами единственным поцелуем моей милой Дездемоны. – С этими словами мавр взобрался на самую высокую стену и даже не оглянулся, следует ли за ним младший по званию.