Лидия оплатила покупки и вручила мне два пакета с масляным дном. «И проверь, ничего не перепутали?» Я сел в машину и, согнув спину, принялся рыться в пакетах, а Лидия спросила, что я делал после того, как перестал встречаться с Эдриен. Машину она даже не завела.

Я рассказал, что закончил колледж, передружился со всеми преподами, и все они написали мне рекомендательные письма, чтобы я мог найти работу в Нью-Йорке. На журнале она попросила остановиться подробнее. Я сообщил, сколько зарабатываю.

– По факту я фрилансер, хотя это бред: я все равно должен ежедневно таскаться в офис и сидеть там с утра до вечера. Но так в наши времена все устроено, – я думал, что ей это будет интересно. – Если не считать тех, кто изучал финансовое дело, почти никто из моих знакомых по колледжу не получил работу с пособием. С ходу вообще никто в голову не приходит.

– Тебе повезло. У тебя весьма престижная работа.

– Потому я и не могу оттуда уйти. Да?

Она снова закурила и как будто задумалась, так что я решил приступить к картошке.

Я попытался зажать ломтик в губах, как сигарету. Я посасывал его, и через какое-то время он в кои-то веки стал действительно похож на картошку. Дым от ее сигареты тянуло в мое окно, прямо передо мной плыла густая струйка, и я принялся рубить ее своим ломтиком. Струйка разбилась, часть дыма опустилась вниз и смешалась с золотой пыльцой на картошке.

– Поедем?

Вместо ответа последовала очередная долгая задумчивая затяжка. Бледная корочка тонального крема блестела на жаре.

– Я обрадовалась, когда Эдриен начала с тобой встречаться, – заявила Лидия. – Я подумала: о, я ее недооценивала! Теперь повзрослеет, пойдет в колледж.

– Ну, для этого она была слишком умна. Если бы она пошла в колледж, это была бы уже не Эдриен.

Лидия улыбнулась.

– Вы несправедливы по отношению к Эдриен.

Я вынул картошку изо рта. Мне захотелось вести себя, как настоящий взрослый человек, если это еще было возможно.

– В колледже бы все изменилось, – Лидия вытянула руку, – все.

– Но вы же не станете уверять, что эта авария связана с отсутствием у Эдриен образования.

– Да, уж извини, Джим. Но так и есть. Именно так и устроена жизнь. Ты либо развиваешься, либо деградируешь, – Лидия выпустила клуб дыма и устало продолжила: – Этот несчастный случай является логическим следствием выбранного ею жизненного пути. Ты расстроен. Но пойми, я знаю Эдриен с самого детства. Я как будто бы в замедленной съемке наблюдала ее крах.

Эта женщина была очень убедительна. Она ярко жестикулировала, говорила в ровном темпе, как опытный оратор, прижимаясь копной волос к подголовнику; и как будто бы увеличивалась в размерах.

Наконец, Лидия завела мотор.

– То, что я приехал сюда на лето и начал встречаться с Эдриен, – одно из моих самых серьезных достижений.

– Но ты не остался.

– Нет. Смелости не хватило.

– Жалеешь об этом?

Я перевел взгляд на коричневый забор «Макдоналдса».

– Иногда бывает.

Она повернулась назад и начала выезжать.

– Джим, тебя ждет счастливая жизнь. А ее – нет. Вот все, что тут можно сказать, да больше ничего тебе и знать не надо.

Лидия мне понравилась, настолько, что я мог с ней спорить. Свою племянницу она, очевидно, не понимала. Это было зрелое заявление. Но если уж она собралась судить произошедшее с Эдриен как необратимую трагедию, я хотя бы мог сказать, во-первых, насколько хороша она была. Просто великолепна. И это не примитивная оценка ее достоинств, а ценность сама по себе: великолепие. Лидия, женщина, обладающая средствами и связями, могла меня в этом понять: я имел в виду самообладание Эдриен, ее смелость. С ней мы научились использовать время. Хотя, может быть, Лидия и не осознавала, как много времени человек вроде меня, с моим маленьким бесценным списком достижений, потратил впустую.

Допустим, точкой отсчета будет средняя школа. Огромный пустырь с выбоинами и кратерами. В моем случае в буквальном смысле – автостоянка, продуваемая всеми ветрами и забытая богом, возле которой я в течение трех лет ежедневно ждал автобуса. Каждое утро я оказывался на этой остановке, как заново сотворенный, отдельно взятый, я стоял в темноте и хлопал глазами, уверенный, что мой рюкзак представляет собой не что иное, как деспотически навязанное бремя. Он был из какого-то холодного пластика, джинсы тоже холодные, носки из мягкой пряжи, но грубой вязки. Все остальные дети ждали автобуса под навесом, расположенным в углу этой огромной, со стадион, парковки, а меня каждое утро высаживали на противоположном конце, и я отправлялся в путь наперерез. Я ничего на этот счет особо не выдумывал, просто тащился в другой угол, без какого-либо намерения или интереса. Ветер закручивался на стадионе и летел вверх, к небу. Я смотрел вниз – на асфальт с заплатами разных оттенков. У меня за спиной на светофоре скапливались машины, а через время их поток лился дальше.

Это было самое глухое время моей жизни, и все, чего я тогда ожидал – секс, борьба, будущее в жанре научной фантастики – как будто бы ютилось за ним, как за занавеской. Я не находил, что сказать одноклассникам, они мне – тоже. Навес, под которым мы собирались, принадлежал заброшенному кинотеатру; мы становились подальше друг от друга, каждый жался к своему столбу. Со временем я подружился с Джеми Ливингстоном, и мы стали вставать у одного столба. Мы не были прямо уж настоящими друзьями: Джеми надевал наушники и качал головой в такт музыке. Он, наверное, старался держаться бодрячком, но мы почти не разговаривали, я не знал, что у него происходит в жизни, хотя мы дружили несколько лет. Помню, что он носил майки исключительно из дешевого и тяжелого материала, они топорщились у него на плечах. Какое-то время у Джеми на шее висел значок ин-янь на шнурке, но и об этом я никогда не спрашивал.