– Бывают же такие суеверные люди. – Шок, – пожал плечами Чеботарёв. – Но боюсь, что этот шок может и не пройти. Внешне люди поуспокоются, найдут более разумное объяснение случившемуся, но в подсознании останется именно божественный бык, как причина пережитого ужаса. И как возможность продолжения этого ужаса в дальнейшем. Эти люди, я имею в виду Халилова и Светлану, будут искать возможность, избавится от подсознательного страха, а поуспокоившееся и протрезвевшее сознание подскажет им объект – Резанов, разумеется, не в качестве божественного быка, а в качестве ловкого убийцы или опасного маньяка, которого следует устранить для собственного спокойствия.

– Забавно, – криво усмехнулся Астахов. – В том смысле забавно, что страх родился из ничего, из пустой байки. Вы ведь не думаете, что это Резанов взорвал Рекуновский дом. – А почему нет, Алексей Петрович? – спокойно возразил Чеботарёв. – У него были причины не любить покойных. Да и среди живых есть люди, которых Резанов с полным основанием может считать соучастниками преступления. – Но ведь в Рекуновском доме, если верить газетам, рванул газ. Я читал интервью с вашим коллегой.

– Газ действительно рванул, – согласился Чеботарёв. – Но для того, чтобы он рванул, надо было оставить открытым вентиль. Кроме того нужна искра.

– Мало ли, – пожал плечами Астахов. – Вентиль могла не закрутить кухарка, а далее спичка или окурок, вот вам и взрыв.

– Могло быть и так, – кивнул Чеботарёв. – Но стопроцентно согласиться с таким раскладом мешают два обстоятельства: во-первых, звонок, буквально за пару минут до взрыва, и во-вторых, появление на территории Рекуновской усадьбы постороннего человека, который заносил коробки в подвал, где хранились баллоны с газом. По неосторожности моего сотрудника Халилову была предъявлена фотография одного человека, и, представьте себе, гость с юга его опознал.

– Вы хотите сказать, что это была моя фотография? – Вы ведь хороший знакомый Резанова, а мы проверяем всех, с кем он вступает в контакт.

– Абсурд, – возмутился Астахов. – Я действительно завозил эти чёртовы коробки к Рекунову. Но это произошло по чистой случайности. Светлана была у нас в гостях, Агния попросила отвезти её домой, а на дороге мы повстречали дебила-охранника, у которого сломалась машина. Светлана попросила меня помочь. Да спросите же у нее, наконец.

– Светлана подруга вашей жены, и она вполне могла вступить в сговор с врагами Рекунова.

– Вы что же, и меня подозреваете? – возмутился Астахов. – Подозреваю я вас или нет, это пока для вас не суть важно. Опасность в том, что вас подозревает Халилов

– Я ни в чём не замешан и ни к чему не причастен. – В этом я как раз не уверен, – вздохнул Чеботарёв. – Хотя предъявить вам в качестве обвинения мне действительно нечего. Не хотите сотрудничать со следствием – воля ваша. И жизнь, о которой идёт речь, тоже ваша. Я же свой человеческий и служебный долг выполнил.

– Агния мне рассказывала, как вы выполнили свой человеческий и служебный долг перед Рекуновым и Селяниным, – Астахов смотрел на Чеботарёва с ненавистью. – Теперь они покойники.

– У каждого свои методы работы, уважаемый, – холодно бросил Чеботарёв, – у меня свои, у жреца Атемиса свои. Хотя кое в чём они совпадают, вы не находите? – Я не знаю никакого Атемиса.

– Как угодно. Я предложил вам выход из смертельно опасной для вас ситуации, вы его отвергли. Пеняйте теперь на себя. Всего хорошего, Алексей Петрович, не смею вас больше задерживать.

Смерть Ледии, смазливой девчонки, на которую он, впрочем, прежде не обращал особого внимания, потрясла Элема. Он нисколько не сомневался, что копьё, прилетевшее из тёмного угла огромного Храма, предназначалось божественной корове Огеде. Кажется, это поняла и сама Элия. Во всяком случае, это именно она настояла на переселении во дворец Доху-о-доху, где прошла её несчастливая юность. Впрочем, и здесь её охраняли всё те же мрачные как ночь рогатые жрецы-кастраты. Куда-то, правда, исчез Юдиз. Краем уха Элем слышал, что его покарал Атемис. Как покарал верховный жрец и великого Регула, грозу Эбира. Всё и вся ныне было подвластно жрецу. Уцелевшая знать вроде бы покорно гнула перед ним выю. Но за этой покорностью ещё чувствовался протест, это понимал даже барабанщик Элем, что же тут говорить об Атемисе. Казни и жертвоприношения продолжались. Страх рос, как в душах эбирцев, так и в душе барабанщика Элема. Он почти не сомневался, что в один прекрасный, а точнее непрекрасный момент станет для жреца Атемиса лишним. Зачем верховному жрецу божественный бык, не говоря уже о барабанщике Элеме. Огус должен пастись в садах Иллира, а вся власть в Эбире будет принадлежать его жрецам, поскольку только они способны постичь его мысли. А этих самых мыслей, к слову, у божественного быка не было. Огус обладал только силой, чудовищным могуществом, способным в порошок стереть всё и вся, в том числе жреца Атемиса и город Эбир. Такую силу очень опасно иметь под рукой, тем более что эта сила заключена в оболочку простого эбирского барабанщика.

В последнее время Элем заподозрил, что Атемису не нужна и Элия с её ещё не родившимся сыном. Этот младенец мог стать угрозой не только для знати, но и для рогатых слуг Огуса. Именно сын Огуса стал бы проводником воли своего божественного отца, а жрецам оставалось бы только ловить на лету знаки его внимания.

Странно, что Элия этого не понимала. И не хотела верить, что последнее покушение на её жизнь осуществилось при попустительстве верховного жреца. И чем больше становилась власть жрецов в Эбире, тем всё менее ценными в их глазах становились жизни Элема и Элии. И наступит момент, когда за эти жизни не дадут и медного обола.

– Ты, жалкое подобие человека, как ты посмел осквернить чистое имя жреца Атемиса своим поганым языком. Жрецы храма – это глаза, уши, ноги и руки божественного Огуса, и только они способны воплотить его устремления в жизнь.

То, что божественная корова не сдержана в проявлениях чувств, Элем знал и раньше, но в этот раз она, кажется, грозила превзойти саму себя. Конечно, барабанщик мог бы ей сказать, что ноги и руки Огуса, это как раз он, Элем, но не стал раздражать и без того впавшую в неистовство женщину.