Божественный бык помалкивал, судя по всему, выбор девок тоже показался ему скудным, а их достоинства сомнительными. К тому жё их не мешало бы тщательно ломать, но, к сожалению, вода в Эбире слишком дорога, чтобы ее расходовать на потаскух.

– Говорю же вам, что жрец Атемис солгал. Где это видано, чтобы божественный Огус вселялся в обычного барабанщика, когда к его услугам столько знатных мужей.

– Но ведь никто из них не возразил жрецу Атемису? – Убийство Фалена многим заткнуло рты. А Атемис ещё и подстраховался, отправив в сады Иллира многих из тех, кто мог бы открыть глаза народу.

– А почему молчит божественный Огус? – Так говорю же, что всё это ложь – не было никакого Огуса. – А дождь. Я сам стоял в тот день на площади. На моей памяти, а я уже почти сорок лет топчу городскую мостовую, ничего подобного в сухое время года не было. И молнии сверкали так, что казалось, пробил последний час для благословенного Эбира.

– Это гневался божественный бык, глядя на бесчинства жреца Атемиса.

Элем сидел спиной к говорившему и не мог видеть его лица, но голос ему показался знакомым. Улучив удобный момент, он обернулся: самодовольная физиономия горшечника Калая была ему неприятна и в былые дни, что уж говорить о днях нынешних, когда этот сын змеи и тарантула покусился на святая святых божественного Огуса. Вообще-то горшечник был завсегдатаем «Веселой мухи» и не совсем понятно, каким ветром его занесло в Бабочку", которая находилась в трёх кварталах от его мастерской. Собеседников Калая Элем не знал, да и не особенно интересовался их сонными физиономиями.

Калай, видимо, отдавал себе отчёт в крамольности собственных речей, во всяком случае, маленькие его глазки настороженно зыркали по сторонам. Любой из его слушателей и соседей мог оказаться осведомителем Атемиса, и тогда горшечнику не поздоровилось бы. Кажется, взгляд Элема его насторожил, хотя вряд ли Калаю могло придти в голову, что буквально в шаге от него сидит скрываемый полумраком носитель духа божественного Огуса.

Элем не торопился и дал возможность Калаю спокойно покинуть «Бабочку». Каким бы дураком и негодяем не был горшечник, вряд ли бы он осмелился на свой страхи риск подвергать сомнению слова и действия верховного жреца. Можно было не сомневаться, что за Калаем стоит человек или группа людей, заинтересованных в том, чтобы подорвать веру народа в возвращение божественного быка Огуса и право жреца Атемиса повелевать Эбиром от его имени. Горшечник был человеком жадным и способным за пару монет продать родную мать. И таких, как Калай, в Эбире можно было навербовать ни один десяток. Наверное, так оно и было. И эти люди разносили яд сомнения и неверия по самым людным местам Эбира.

Калай уходил из «Пёстрой бабочки» тёмными городскими переулками, беспрестанно оглядываясь назад. Элем не стал его преследовать по пятам, а воспользовался одному ему известной дорогой через дырку в стене рыбного ряда, потом обогнул несколько глинобитных хижин, слегка потревожив расположившихся прямо во дворе по причине духоты хозяев, и вышел Калаю наперерез, как раз неподалёку от входа в «Разбитного шмеля».

Калай, видимо, решил, что давно оторвался от своего преследователя и никаких мер предосторожности не взял. Элем неожиданно вынырнул из-за угла и нанёс ему удар кулаком по печени, а потом ещё добавил ребром ладони по худой шее. Калай обиженно хрюкнул и прилёг на мостовую. Элем сноровисто связал ему руки его же собственным поясом. Оставалось найти местечко потише, чтобы допросить негодяя. – Элем, – очухавшийся Калай был не столько напуган, сколько удивлён.

Элем солидно молчал, давая возможность горшечнику почувствовать важность переживаемого момента. Калай почувствовал, во всяком случае, глаза его стали округляться от страха. – Мне жаль тебя Калай, – сказал Элем голосом, от которого у него самого побежали мурашки по телу. – Ты оскорбил божественного быка, и он сам решил тебя наказать.

– Но я ведь ни в чём не виноват, – пискнул горшечник. – В Эбире нет человека более преданного божественному быку, чем я. – И твоя преданность заключается в том, что ты болтаешься по притонам и поливаешь грязью божественную корову Огеду, верховного жрёца Атемиса и даже, несчастный сын гиены и шакала, осмеливаешься усомниться в сошествии божественного быка на землю Эбира и сеешь семена неверия в других.

Возможно, в этот раз голосу Элема не хватило значительности, а возможно этот голос был настолько хорошо знаком Калаю, что никак не совпадал в его представлении с божественной сутью, но в глазах горшечника появились весёлые огоньки.

– Слушай, Элем, ну признайся, что ты просто дурака валяешь по приказу Атемиса, а потом можешь даже убить меня.

– Тебе очень не везло в этой жизни, горшечник. А все твои несчастья оттого, что ты мнишь себя умнее других. Сколько тебе заплатили?

– Десять оболов. – Всего-навсего?! – удивился Элем. – И за такую жалкую сумму ты рискуешь своей шкурой?

– Десять оболов мне платят каждую ночь. Этого вполне хватает, чтобы вволю погулять в трёх-четырёх кабаках и пощупать девочку на выбор, а, кроме того, я тебя ненавижу, Элем, – ты выскочка. Я никогда не поверю, что божественный Огус польстится на такого грязного бродягу, как ты.

– Ещё один твой недостаток, Калай, – ты завистлив. Разве ужасная смерть трёх негодяев в спальне божественной коровы недостаточное доказательство моей силы? – Не морочь мне голову, Элем, – криво усмехнулся Калай. – Это работа жрецов Атемиса, а уж никак не твоя. Только эти живодёры способны так искромсать человеческое тело.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Элем. – Допустим, ты прав, но в таком случае у меня есть к тебе предложение: проводи меня к тем людям, которые платят тебе за труды.

Калай удивился, во всяком случае, ответил не сразу, а даже попытался почесать голову связанными руками.

– А ты уверен, что тебе этого хочется, Элем, – ведь они разорвут тебя на куски. – Ну а ты-то чем рискуешь? Я даже согласен поменяться с тобой местами.

– Каким это образом? – на лице недоверчивого горшечника было написано сомнение. – Ты скажешь этим людям, что выследил меня в «Пёстрой бабочке», оглушил и связал. За меня ты можешь требовать не десять паршивых медяков, а двадцать или даже тридцать золотых монет. За такие деньги можно купить три таких кабака, как «Шмель».