Для Элии он ничтожество, пустое место, эбирский простолюдин, которому приятная наружность и крепкое тело позволили пробиться в барабанщики. И, в общем-то, Элия права, как правы были и многие простые эбирцы, презиравшие Элема за выпавшую ему в день похорон Доху-о-доху слепую удачу. Он не заслуживает уважения. Он болтается в волнах чужой воли, как чурка, не делая даже попытки выбраться на берег. Так как же может женщина, вынашивающая под сердцем ребёнка, довериться такому ничтожеству. Она будет держаться обеими руками за Атемиса до той самой минуты, когда жестокий кастрат её предаст.

Когда-то Элем любил бродить жаркими ночами по Эбиру. Ночной город казался ему тогда более гостеприимным, покладистым и доброжелательным, чем город дневной, быть может потому, что надзирающих глаз становилось меньше. Стража, конечно, обходила Эбир и ночью, но старалась держаться поближе к центру, где вокруг храма Огуса селилась знать, нищие кварталы оставались на ночь без присмотра и развлекались в своё удовольствие на горстку меди, заработанную тяжким трудом. Все питейные заведения были переполнены в эту пору, а где вино, там и женщины – в проститутках благословенный Эбир никогда не испытывал недостатка. И вспоминая сейчас, на мягких пуховиках, хмельные ночи, проведённые на грязных циновках в компании эбирских потаскух, Элем испытывал легкое чувство сожаления о том, что не придётся больше окунуться в атмосферу разгула и бесшабашного веселья. Барабанщик Элем не был последним человеком в весёлой компании, а о его подвигах в делах любовных могли бы рассказать не только эбирские проститутки. Случалось, что и эбирские жёны и не только подлого происхождения, воспользовавшись отсутствием мужей, либо сами посещали притоны, либо посылали своих рабынь за достойными кандидатами. Естественно, что наибольшим успехом у знатных эбирских женщин пользовались барабанщики божественного Огуса – сливки эбирского простонародья.

Элем знал массу историй о похождениях своих приятелей в самых знатных домах и сам бы мог порассказать немало интересного. В те, молодые годы, он мечтал поселиться в богатом доме, с какой-нибудь нестарой вдовушкой, чтобы не знать больше нужды и забот. Кто мог тогда знать, что его жизнь так взбрыкнёт одичавшей кобылой и вынесет его к таким высям, о которых он и помыслить не мог.

А в сущности, почему бы ему не посетить питейное заведение. В конце концов, очень может быть, что божественному быку подобная жизнь придётся по вкусу. Ведь недаром же он вошёл в простого барабанщика, а не в вельможу. Остаётся только ускользнуть из-под бдительного надзора жрецов-кастратов, и вот она, желанная свобода. Для любого другого задача выбраться из столь тщательно охраняемого дворца абсолютно нереальна, но только не для эбирского барабанщика, привыкшего серым мышонком скользить по чужим спальням. Самое удобное одеяние для этой цели – покрывало рабыни. Грубая материя хорошо скрывает тело, а темнота скрадывает рост.

Глупая Ирия только глазами захлопала в ответ на его просьбу, и Элему довольно долго пришлось разжёвывать ей суть своей затеи.

– Прикажи только, мой господин, и никто не посмеет тебе помещать.

Бывают же такие безмозглые бабы! Зачем, спрашиваётся, Элему объясняться по таким пустякам с Атемисом, если он может уйти совершенно незамеченным ни верховным жрецом, ни его подручными кастратами.

Ирию ему удалось убедить, а вот у самого появились сомнения: что будет, если Элема узнают на улицах Эбира? Конечно, в столь странном наряде он по улицам разгуливать не станет, но всё равно, в городе слишком мало мест, где лицо Элема не было бы знакомо. И нет в Эбире человека, который бы не слышал, как простой барабанщик полюбился божественному быку.

И всё-таки он решился. Покинуть дворец Доху-о-доху оказалось делом даже более простым, чем он ожидал. Никто из высокомерных жрецов божественного Огуса даже не обратил внимания на старую рабыню, кутающуюся по причине ночной прохлады в кусок плотной и не слишком чистой материи. Жрецы и на молоденьких девочек не смотрели.

Элем не стал раздражать стражу у главных ворот. Высокое каменное ограждение не могло послужить препятствием человеку молодому и ловкому. Рабскую одежду Элем оставил здесь же на стене и легко спрыгнул на брусчатку мостовой. Оставалось только не нарваться по глупости на городскую стражу, которая могла с дуру пустить в ход древки копий.

Элем испытывал в этот момент такое невероятное чувство свободы, что готов был тут же сплясать весёлый танец качу, не дожидаясь, когда ему поднесут красного как бычья кровь вина в глиняной кружке.

Всё-таки недаром он более десятка лет слонялся ночами по Эбиру в поисках приключений. Здесь ему знаком был каждый камень и каждый закуток. К тому же у Элема явно улучшилось зрение, во всяком случае, в темноте он видел почти так же хорошо, как днём. Поначалу это его немного испугало, но потом он пришёл к выводу, что ему помогает сам божественный Огус, которому прогулка, видимо, пришлась по душе.

«Пёстрая бабочка» была полна под самую завязку, а на нового посетителя никто даже внимания не обратил, быть может потому, что Элем никогда раньше не был завсегдатаем этого заведения, предпочитая ему «Весёлую муху» или «Разбитного шмеля». Особенно хорош был «Шмель», который принадлежал приятелю Элема толстому Аркелу, знающему толк и в вине, и в крутобедрых девочках. А в «Пёстрой бабочке» собирался народ постепеннее и посолиднее, в основном горшечники, оружейники и торговцы с рыбных рядов.

Почётное место в главном зале занимал очаг, над которым колдовал хозяин с рабами-подручными. Многочисленные гости располагались самым живописным образом прямо на полу, если не хватало циновок. Впрочем, на подобные пустяки никто внимания не обращал. Девочки, как и положено, сидели в дальнем углу сильно поредевшей кучкой и о чём-то болтали, потряхивая обнажёнными грудями и соблазняя клиентов хитрыми улыбочками.

Ни одна из них Элему не понравилась. Из покоев Доху-о-доху они казались куда более привлекательными. Да и вино в «Пёстрой бабочке» было до отвращения кислым, словно его разбавляли ослиной мочой. Одно из двух: либо хозяин притона добавляет в благородный напиток уксус, либо Элем уже настольно разбаловался за эти четыре месяца роскошной жизни, что неспособен оценить скромные радости простолюдинов.