Шрифт:
Едва они начинают спорить о резервных кадрах, как снегопад прекращается.
Небо опустело и выросло над землей в своем обновленном одиночестве.
Потихоньку проясняется, а когда Ингмар спускается к Гуннару, солнце прорывается сверху, освещая белую поверхность цепочки озер.
— Хорошо получилось, — говорит Ингмар.
— Спасибо, — благодарит Гуннар.
Они стоят и смотрят на разворот в следах от колес и тающие снежинки.
— Постараемся отснять фильм до конца? — спрашивает Гуннар.
— Наверное.
— Тогда сегодня надо успеть снять эпизоды в церкви Скаттунге.
— Было бы здорово.
— Значит, у нас нет времени стоять здесь с кислыми физиономиями.
— Это точно.
Улыбнувшись друг другу, они идут к остальным.
12
Ингмар встает на правое колено. Тянет заледенелый шнурок на ботинке, пытается развязать запутавшийся узел.
Кэби заходит в сумрачный коридор.
Она молча приближается к нему, чуть пошатнувшись, когда он обнимает ее за ноги.
Ингмар прижимает свое прохладное лицо к ее лону и животу.
— Оказалось, я все-таки могу забеременеть, — шепчет она, гладя его по голове и рассеянно перебирая пальцами волосы у самых корней.
Сквозь толщу черепа до барабанных перепонок доносится этот звук, словно шуршание песка.
И где-то далеко-далеко виолончель вторит исчезающему фортепьяно. Нежная мазурка звучит из радио или граммофона. Лениво, будто растекается по сахарному сиропу, диминуэндо.
Так они и стоят, одни в целом мире.
Он слышит ее дыхание.
— Что ты говоришь? — тихонько спрашивает она.
— Потрясающе, — отвечает он.
Кэби расплывается в улыбке:
— Правда?
Ингмар встает.
— Ты к этому готов?
Свет, льющийся из гостиной, освещает ее лицо, повернутое в три четверти. Глядя в зеркало, он видит, как она краснеет.
— Ты рад?
Он кивает.
— А ты?
— Я так рада, что… — Она аккуратно вытирает глаза. — Так рада, что мне даже стыдно. Думаю о Линде и стыжусь, что…
Слова застревают в горле, и она уходит из коридора, прикрыв рот рукой.
В стеклянной банке с закручивающейся крышкой виднеются сценические подмостки из цветного картона с задним планом, разукрашенным под лес, и поднятым занавесом.
Ингмар нервно дергается назад, придвигаясь к спинке малюсенького дивана.
Дверь гардероба открывается, и выходит Кэби в белой нижней юбке и бежевом бюстгальтере.
— Ты успел вчера заглянуть к отцу?
— Нет, понимаешь… то есть успел. Ты же знаешь, я не люблю больницы, — говорит он и поджимает губы. — Не люблю больных. Просто не переношу, когда они лежат и смотрят на тебя. В своих пижамах. С капельницами и пластырями…
— Да, веселого мало.
Он рыгает с удрученным видом и, помахав рукою у рта, подпрыгивает на диване.
Телефон приглушенно звонит, словно из-под одеяла.
Встав, Ингмар тянется, чтобы поставить банку на полку, но промахивается. Банка падает на спинку дивана, а затем разбивается об пол.
Дребезг стекла похож на сухой треск ветки, сломанной об колено. Осколки раскиданы по ковру.
Звонит телефон, Ингмар пробирается по блестящей стеклянной россыпи, идет в свой кабинет и снимает трубку.
Он сидит за столом, глядя на сад в темном окне, на снежные ветви, и рассказывает матери, что в четверг познакомился с Гретой Гарбо. Описывает ее спокойный, надтреснутый голос. Лжет про ее любопытный взгляд, якобы немного напоминающий взгляд матери.
Но мать не перебивает его со смехом.
Наступает молчание.
На линии что-то шумит.
Ветка бьется о жестяной подоконник снаружи.
— Что-то случилось?
— Отцу стало хуже.
Потянувшись за пакетом с крекерами, Ингмар опрокидывает пустую бутылку из-под минералки.
— Хуже? Что значит хуже? — спрашивает он и прибавляет, понизив голос: — Ведь операция прошла удачно. Какого черта ему вдруг может стать хуже?
Дрожащей рукой он отламывает кусочек крекера и кладет в рот.
— Они говорили о каких-то осложнениях, я не знаю, я…
— Что еще за осложнения? Они не сказали? Неужели нельзя было спросить поподробнее? Мы же должны знать, как обстоят дела. Понимаешь, а вдруг ему действительно плохо. Совсем плохо.
— Ингмар, они лишь сказали, что ему стало хуже.