Шрифт:
— Если ему надо к почтенным беднякам, — кричит третий, с огненно-рыжей бородой и деревянной ногой, — пусть идет к моим внукам, погорельцам. А мы тут все простые нищие, бродяги…
— Хе-хе, проваливай отсюда!..
— А ну, нахлобучь-ка ему шляпу на глаза! — смеются они.
— Давайте откроем его мешок, может, там сокровище…
Вся орава осторожно придвигается к нему. Они ждут, что он начнет сопротивляться, но юноша продолжает читать псалмы. Они развязывают мешок и ничего там не находят. Только тфилин и камешек, чтобы уравновешивать мешок [108] .
108
Камешек служил противовесом: наверху, в устье мешка, делали узел, внизу второй узел с помощью камня, мешок вешали на плечо, посередине. Узел с камнем внизу уравновешивал узел наверху, так что мешок не сползал (подобный прием наблюдался у крестьян и в XX веке).
— Оставьте его, — говорят сразу несколько бедняков, — у него ничего нет.
— Пусть уходит отсюда! — кричат другие. — Нам тут святош не надо!
— Пусть, пусть уходит! — кричит нищий с огненной бородой и деревянной ногой. — И так тесно, а я еще хочу кое-кого привести…
Он выходит за дверь и вскоре возвращается с чернявой женщиной, слепой на один глаз, одетой в мужскую капоту, подпоясанную веревкой.
— Шейндл, — говорит хромой, — залазь сюда, здесь тебе будет тепло. Пропустите ее.
Бедняки поднимают крик:
— Женщина в бесмедреше! Как можно! Шамес нас всех выгонит…
— Это не его жена, он увел ее у слепого! Она замужняя женщина…
— Пусть идет в богадельню!
Хромой выпячивает свою богатырскую грудь.
— Вы мне завидуете, — говорит он, — зависть вам всю печень проела. Она останется тут, со мной, и только попробуйте мне что-нибудь сделать!..
Он идет, мощно ступая. Одной рукой он поддерживает одноглазую женщину, другой отгоняет всех с дороги, отмахивается; с невероятной силой он упирается деревянной ногой в пол, становится и стоит, как стена, против всех. Затем толкает деревянной ногой юношу, читающего псалмы.
— Подвинься! — приказывает он. — Не то растопчу!
Нищие начинают шуметь.
— Не уступай ему! — кричат они молодому человеку. — Мы сейчас позовем шамеса. Мы тебя в обиду не дадим.
Молодой нищий не произносит ни слова. Он поднимается с места, берет свой мешок, покидает теплое запечье, садится у двери и продолжает читать псалмы.
— Дурень! — кричат ему вслед бедняки. — Теленок!
Юноша не отвечает, только читает псалмы.
Ближе к вечеру, когда люди приходят на дневную и вечернюю молитвы, все нищие выстраиваются у дверей бесмедреша. Каждый выставляет напоказ свое увечье и усердно молится. Впереди стоит рыжий великан с деревянной ногой. Одноглазую женщину он заранее спровадил и теперь молится. Деревянную ногу он выставил вперед, чтобы все ее видели. Во время молитвы он украдкой щиплет другого нищего, который хочет вылезти вперед и заслонить собой его деревянную ногу. Во время шминесре бедняки тихо переругиваются — так тихо, чтобы их не расслышали и подумали, что это они так молятся. Они впиваются друг в друга ногтями.
После молитвы горожане выбирают себе бедняков и забирают их домой на ужин и ночлег.
Бесмедреш пустеет. Шамес гасит лампы, оглядывается по сторонам, подходит к поминальным свечам, выискивает среди них бедняцкие — те, что вдовы ставят за упокой душ своих мужей-ремесленников, — быстро гасит их и прячет под биму [109] . Затем, напевая, идет к двери, целует мезузу и выходит, но на пороге спотыкается обо что-то. Сначала он пугается.
«Мертвец!» — мелькает у него в голове. Мертвец, чью поминальную свечу он только что погасил.
109
Бима — возвышение в синагоге, где находится стол для публичного чтения свитка Торы во время богослужения.
Но вскоре к нему возвращается хладнокровие — хладнокровие шамеса, который в придачу к основной службе много лет работает могильщиком и знает, что мертвецов бояться нечего. Разглядев молодого человека, что сидит и читает псалмы, он сурово спрашивает:
— Ты кто?
— Чужак.
— Что ты делаешь?
— По миру хожу.
— А где ты был раньше? Во время молитвы?
— В бесмедреше.
— Почему ты не стоял у дверей с бродягами? Тебя бы кто-нибудь взял в дом на ужин.
Молодой человек молчит.
— Сейчас я тебя уже ни к кому не поведу. Что ты будешь делать?
— Сидеть и читать псалмы.
Шамес рассматривает чужака, оглядывает его со всех сторон и сердито бурчит:
— Экий телок.
Он подталкивает юношу ногой и решает оставить его здесь, у двери. Если этот бедняк не додумался встать перед бесмедрешем и найти хозяина, который взял бы его к себе, — он, шамес, не обязан о нем заботиться. Черт с ним! Но в тот же самый миг его осеняет мысль. Он вспоминает о Цивье — своей полунемой, засидевшейся в девках единственной дочери. И шамес задерживается на пороге.
— Ты кто? — спрашивает он чужака. — Холостяк? Вдовец?
— Скиталец, — отвечает тот.
— Как тебя зовут?
Чужак долго думает. Наконец он называет имя:
— Йоше.
«Видно, сказал наугад», — мелькает в голове шамеса. Он берет чужака под руку и ведет к себе на ужин.
— Ну и телок же ты, Йоше, — говорит он, хлюпая сапогами по грязной улочке, ведущей от бесмедреша к старому кладбищу, где он живет в доме, выделенном ему общиной. Позади него идет чужак.