Они минуют баню, что стоит в ночи как объемное пятно, громоздкий квадратный кусок темноты. Проходят через богадельню, выходят из нее к обвалившейся каменной ограде, которая тянется вокруг кладбища. За оградой непрерывно шелестят деревья.

— Кладбище, — бормочет шамес. — Ты боишься мертвецов?

— Я боюсь Бога, — говорит его спутник.

Больше шамес не разговаривает. Ему становится не по себе рядом с этим молчаливым чужаком. Вскоре они подходят к воротам с низенькой калиткой.

— Пригни голову, — говорит шамес уже после того, как юноша ударился лбом.

В прихожей стоит доска для обмывания покойников и ящичек для переноски умерших детей, в котором сидит большая кошка с котятами. Шамес прогоняет их палкой.

— Кыш, черт бы вас побрал, вам что, больше сидеть негде?

Потом он заводит чужака в маленькую комнатку, где висит медная субботняя люстра, украшенная красными бумажными цветами, и стоят две кровати с высоко взбитыми подушками, застеленные ситцевыми простынями. Простыни яркие, все сплошь в цветах и птицах.

Из-за печи высовывается растрепанная белокурая девичья голова с зелеными, как у кошки, глазами.

— Я привел гостя, — говорит шамес. — Накрывай на стол, Цивья! А спать он будет на печке. Найдешь мою старую шубу и укроешь его.

Белокурая девушка нарезает селедку с невероятной быстротой. Все так и горит в ее руках. Растрепанные волосы, полные бедра, большие груди — все колышется и трясется, когда она что-то делает. Она смотрит на чужака зелеными глазами и разражается диким, немым смехом.

— Что ты смеешься, Цивья? — спрашивает отец.

— Хи-хи-хи, — отвечает она и принимается еще яростнее резать селедку, так, что несколько кур, дремлющих на полке, в испуге просыпаются и петух внезапно начинает хлопать крыльями и кукарекать.

Цивья фартуком сгоняет его с полки:

— Кыш, кыш-ш-ш…

Чужак сидит, опустив глаза. Он мало ест и много молится. Девушка подает на стол горячую картошку, от которой идет горячий пар. Она подходит к юноше так близко, что упирается в него своей большой грудью. Вместе с паром от нее идет жар, горячее дыхание. Чужак ерзает на стуле. Девушка хихикает. Он долго произносит благословение, читает разные молитвы на сон грядущий и залезает на печку. Девушка укрывает его старой драной шубой. При этом она не переставая хихикает и щекочет его ноги и бока.

— Хи-хи-хи, — лепечет она на полунемом языке и сверкает на него сумасшедшими глазами, — хи, ты, жених, хи-хи…

Маленький настенный ночник отбрасывает бесчисленные дрожащие тени, словно черные тарелки.

Среди ночи, когда часы начинают хрипло кашлять, напрягая старый механизм, и глухо отстукивают двенадцать ударов, чужак поднимается со своего ложа, чтобы прочесть полуночную молитву [110] . Он причитает приглушенным горестным голосом и бьет себя кулаком в грудь. В комнате тихо. Слышно лишь тяжелое дыхание спящих. Раздается густой мужской храп, и через мгновение ему отвечает тоненький, женский. Чужак причитает все громче и громче. Ему вторят шелестящие деревья на кладбище. Сверчок, одинокий сверчок заводит свою жалобу в темноте за печью.

На следующий день после ярмарки бедняки взяли город приступом.

Горожане, как всегда, стали делить пруты между нищими, но те не брали. Ярмарка удалась, и бедняки хотели только наличных денег. Ни бумажек, ни кусочков сахара они не желали, халу возвращали обратно.

— Чтоб ты подавился своими прутами и своим сахаром! — ругались они.

Горожане кряхтели и давали гроши [111] . Богачам даже приходилось давать копейки.

Все пруты достались молодому чужаку, гостю шамеса.

Вечером он отправился к городскому габаю менять их на деньги.

— Сколько у тебя тут? — спросил габай, пузатый одышливый человечек.

— Я не считал.

— Зачем ты позволил всучить себе все эти пруты?

— Я взял, что мне дали.

— Глупый ты человек, — сказал габай, медленно перебирая грязные, в жирных пятнах бумажки, на которых стоял круглый черный штемпель с полустертыми буквами: «Прута святой общины Бялогуры». Он то и дело слюнил палец, чтобы легче было считать липкие бумажки, и испускал довольные казначейские вздохи.

Так же, как чужак не пересчитал пруты, не пересчитывал он и деньги — три пятиалтынных, что габай выплатил ему гладкими алтынами. Юноша поцеловал мезузу и вышел.

Снаружи у дверей его остановил шамес.

— Сколько заработал? — сурово спросил он.

— Не знаю. Все деньги в кармане.

— Дай я пересчитаю.

Юноша отдал ему все. Шамес медленно сосчитал монеты при свете своего фонаря и положил себе в карман.

Чужак ничего не сказал, затянул пояс и зашагал.

— Йоше, куда ты пойдешь?