Шрифт:
Но тут Цивья сорвалась с места.
С невероятной быстротой, с бешенством коровы, которая вдруг сбрасывает с себя дремоту и пускается вскачь, сметая и опрокидывая все на своем пути, с неуклюжей поспешностью, не давая себя остановить, распространяя вокруг себя жаркое дыхание, ярость и жажду битвы, — она метнулась через всю комнату, кинулась на беззащитную перепуганную дочь ребе и впилась ногтями в ее шелка, в мягкое пухлое тело.
— Мой муж Йоше! — шипела Цивья, раздув ноздри, и ее зеленые безумные глаза метали пламя. — Не твой Йоше! Мой!
Первым на помощь Сереле пришел Исроэл-Авигдор. С необычайной ловкостью, как молодой сильный парень, габай схватил разъяренную Цивью и оторвал ее от жертвы. С давних времен, когда его отец еще был деревенским шинкарем, а он, Исроэл-Авигдор, частенько помогал отцу выкидывать за дверь пьяных крестьян, он запомнил, что лучший способ справиться с разъяренной женщиной — схватить ее за грудь и сжать. Он знал: это так же действенно, как схватить быка за кольцо в носу. Крепкими руками он, словно клещами, стиснул пышные Цивьины груди, да так, что она скорчилась от боли.
— Ах ты бесстыжая! — орал габай и с огромным удовольствием мял ее тело. — Ах ты сука!
У двери он дал Цивье такого пинка под зад, что та упала лицом в лужу.
Рассерженный реб Мейлех поднялся с места, стукнул по столу и крикнул всем собравшимся:
— Вон из моего дома!
Все испуганно вышли вон. Ребе кричал им вслед:
— Любого, кто скажет хоть одно дурное слово о моем зяте, реб Нохеме, я в мелкий порошок сотру!
Ни капли дряхлости не было в этом сильном, гневном голосе.
За дверью лежала Цивья, уткнувшись лицом в землю, и плакала. Сколько бы отец ни старался ее угомонить, она не слушала.
Ее голос был похож на вой бездомной собаки в ночи.
Глава 24
Реб Шахне, бялогурский даен, начал войну с Нешавой. Когда ребе выгнал даена вместе со всеми его свидетелями, тот и впрямь покинул город вместе с горбицкими хасидами, Куне, его дочерью и Авишем-мясником. Но отправился он не в Бялогуру. Он стал ездить из города в город, от раввина к раввину, и требовать правосудия.
— Люди! — кричал он в каждом городе, куда приезжал. — Нешавский двор горит огнем!
Даенша писала ему письма, просила сжалиться и вернуться домой. Реб Шахне ничего не хотел слышать. Дочь, засидевшаяся в девках, забрасывала его посланиями, что были насквозь пропитаны слезами — глаза у нее вечно были на мокром месте. Сваты как раз начали обивать порог их дома, предлагать вдовых, разведенных и даже холостых женихов, желающих получить место даена. Без отца они не хотели вести переговоры, и дочь всеми клятвами заклинала его сжалиться над ее одинокими годами и вернуться. Реб Шахне и знать ничего не желал. Уже и община принялась звать его в Бялогуру. Все хасиды, враги Нешавы, теперь прониклись к нему почтением и решили назначить его городским раввином. Они звали, плакались, что им не к кому обратиться с религиозным вопросом, писали, что, если он не приедет в срок, им придется выбрать кого-то другого, чтобы евреи не оставались, Боже сохрани, без присмотра, как стадо без пастуха. Реб Шахне не отвечал.
— Даже если придется ходить по домам, — кричал он, — я всем расскажу, что дочка Нешавского ребе, соломенная вдова, живет с Йоше-телком, чужим мужем. Есть над нами Бог, есть…
Он написал длинное сочинение, трактат, состоящий из мелких буковок [158] , острых и злобных, как и он сам; трактат, полный законов, испещренный цитатами и премудростями, понятиями из языка ученых и раввинов, — трактат, в котором он, обращаясь ко всем евреям со всех концов земли, обвинял Нешавского ребе и его дочь Серл. С этим сочинением, которое он отдал переплести в кожу с левой стороны, чтобы не истрепалось, даен ездил от раввина к раввину, от ученого к ученому и собирал подписи под требованием, чтобы Нешавский ребе изгнал грех из своего дома и вместе с дочерью, соломенной вдовой, и ее фальшивым мужем предстал перед судом, где их будут допрашивать множество раввинов и важных персон.
158
Мелкие буквы — так называемый шрифт Раши, раввинистический курсив, которым печатали комментарии к Писанию и богословские сочинения.
Нешавские хасиды преследовали даена, куда бы он ни ехал. В бесмедрешах они набрасывали ему на голову талесы, на улице кричали вслед ругательства, жаловались на него полиции. Жена не хотела слать ему из дома старый тулуп, и он дрожал от холода в своем рваном атласном халате. У него не было ни белья, ни гроша в кармане. Но это его не останавливало. Реб Шахне тащился из города в город, упрашивал извозчиков пустить его — не на сиденье, на бочку керосина или твердый мешок с солью. Он шел пешком, ночевал в бесмедрешах, голодал и вел войну с Нешавой, с большим, важным, могущественным нешавским двором.
Больной, злой, замерзший, с красным, как свекла, носом, он баламутил еврейские города и местечки, разжигал пламя гнева, вражды и тревоги.
Вместе с ним ехали Куне-шамес и его дочь Цивья, соломенная вдова.
Так же, как реб Шахне оставил место раввина, Куне оставил место шамеса в бялогурской синагоге, оставил свое кладбище, кружку для пожертвований, свечи, спрятанные под бимой, и заупокойные молитвы «Боже милосердный», по восемнадцать грошей каждая.
— Ребе, — говорил он каждому раввину, к которому приезжал, — я Куне, шамес из Бялогуры, а это моя дочь Цивья, соломенная вдова, жена Йоше-телка, у которой дочь Нешавского ребе отняла мужа.