Цивья позволяла всем рассматривать себя, сияла и смеялась:

— Мой Йоше, не дочки ребе, хи-хи-хи…

Ехал Куне совсем не так, как реб Шахне.

Благодаря многочисленным йорцайтам, заупокойным молитвам, свечам, которые он прятал и продавал, кружкам для сбора средств на помощь Земле Израилевой, из которых он выуживал деньги проволокой, плате, что он брал за укрывание контрабанды на кладбище, а также всяким общинным работам Куне-шамес скопил немалую сумму.

В ватной фуфайке, которую шамес носил и зимой, и летом, у него были зашиты деньги, и он как следует снарядил себя и дочь в дорогу: купил шубу, толстую и теплую, что распространяла резкий запах овчины далеко вокруг. Сапоги по его заказу утеплили мехом и подбили подковками. Взяв солому из дома омовений, он сплел калоши для себя и Цивьи. Обзавелся зеленой плюшевой кучмой [159] , которую носил, натянув до ушей. По пути он вывернул шапку и надел ее изнанкой наружу, чтобы не испортилась от дождя и снега. Цивью он тоже как следует одел и обул, купил ей корзину, в которую помещалось много еды: хлеб, чеснок, сыр, луковица с щепоткой соли.

Куне готовился к поездке со всей практичностью шамеса; она обещала быть дальней, но успешной.

Он ни минуты не сомневался в том, что вернет дочери Йоше-телка. Он знал, что когда нацеливается на что-нибудь, то достигает задуманного. Точно как тогда, в бялогурском бесмедреше, когда он увидел Йоше, взял его в дом и довел дело до свадьбы чужака с Цивьей, так и теперь он действовал медленно, исподволь. Так — шамес был уверен в этом — он добьется своего, заберет Йоше из Нешавы и привезет его обратно на кладбище, к Цивье. Надо только делать все медленно, не торопиться, не горячиться, как реб Шахне-даен. На свете, слава Богу, времени предостаточно.

Он умел устроиться, этот Куне-шамес. Он никогда не выходил на рыночную площадь, где стояли извозчики, торговаться за место на телеге. Он хорошо знал извозчиков, знал, какие они грабители. Нет, он брал в руку палку и вместе с Цивьей отправлялся в путь, шагая посреди тракта. Вскоре появлялись извозчики: проезжая мимо на больших, набитых людьми повозках, они замечали пеших путников и за несколько грошей брали их с собой.

— Ладно, — холодно говорил Куне, — раз уж вы все равно туда едете, мы с дочерью тоже немного проедемся. И благое дело совершите: поможете человеку в дороге и заодно несколько грошей от меня получите.

Поначалу он садился на краешек, чтобы его даже не было видно. Но мало-помалу начинал пробираться между тесно сидящими людьми, устраивался поудобнее и в конце концов ухитрялся расположиться так, что выталкивал с места одного из седоков, а сам лежал, растянувшись, и храпел.

— Любезный, — будил его изгнанный седок, тряся за плечо, — что это вы разлеглись, как за пасхальным столом? [160] Любезный, дайте мне сесть.

Но Куне спал как убитый и храпел с превеликим удовольствием.

Точно так же в каждом местечке он находил себе постоялый двор, место для ночлега.

— Много ли нам надо, — говорил он с жалобным лицом, — лавку, угол, куда можно голову приклонить…

Но не успевала хозяйка опомниться, как он уже находил где-то солому и стелил себе постель. Потом просил какую-нибудь подушку, потом — старую шубу, чтоб укрыться, поскольку собственной ему было жалко укрываться, и в конце концов он уже лежал в кровати, с головой укутавшись в перину.

О еде Куне заботился сам. Он обходил рынки, покупал немного картофеля, покупал ливер в мясных лавках, выторговывая грош-другой, стучался в дома и просил хозяек пустить Цивью на кухню, чтобы та приготовила «кусочек мяса». За это он колол для них дрова и при этом благочестиво вздыхал.

Куне не позволял им солить его еду.

— Соль у меня своя, хозяюшка, — умильно говорил он, развязывая грязный холщовый мешочек, — соль всегда надо возить с собой.

Чаще всего, приехав в местечко, он сразу отправлялся на кладбище и останавливался у могильщика. Его свойский тон и профессиональная манера называть все похоронные процедуры на древнееврейском подкупали могильщиков, к которым никто никогда не приезжал на постой. Особенным успехом он пользовался у их жен. Те так и стелились перед ним и Цивьей.

Во многих местечках его приглашали в дом на субботний обед. Простые люди, которые, несмотря на все свои поездки к хасидским ребе, втайне ненавидели знатных персон, разодетых в шелк и бархат, услышали, что при дворе ребе несправедливо обошлись с простым человеком, бедняком, и потому приглашали Куне с дочерью на обед и давали им все самое вкусное. За это Куне в сотый раз пересказывал свою историю о Йоше-телке и нешавском дворе, что доставляло хозяевам большое удовольствие. Они даже приглашали на обед родственников и друзей, чтобы те тоже насладились. Ведя рассказ, реб Куне неспешно и обстоятельно поглощал всю халу, что была на столе, наливал себе водку, стакан за стаканом, и подбадривал Цивью, которая тоже уплетала за обе щеки.

— Ешь, дочка, ешь, — подзадоривал он ее, — не стесняйся, ты среди своих…

А раввины принимали у себя реб Шахне-даена, который тоже делал свое дело.

Субботние столы были уставлены лучшими блюдами. Но реб Шахне почти не притрагивался к пище. Он все оставлял недоеденным, не замечал, что он ест, что ему предлагают. По десять раз кряду макал один и тот же кусок халы в соль, отряхивал и опять макал. Вытаскивал из бульона петрушку и съедал, забыв, что не любит ее. Обед был для него мучением, тягостной обязанностью. Субботние гимны — тоже. Его голова была занята только Йоше-телком и нешавским двором.