хин, Вера Гневенко, Захаров Алексей, Моро-

зов Павел.

— Собирайтесь!

Дрогнула рука Веры в руке Соломона.

Потом к начальнику спокойно:

— Позвольте спеть.

— Без пенья обойдется!

Глаза прячет, не смотрит.

Вера припала к груди Соломона. Тихо

запела. Будто ветер степной по траве по-

бежал.

Начальник поднял руку, хотел сказать что-

то. Не сказал.

Вера пела.

Голос креп, наливался звенящим сере-

бром. Затаили дыхание солдаты, замерли за-

чарованные. Детские годы вспомнили. Ма-

терей старых, жен молодых, в деревне

оставленных. Поля, леса, горы...

Дрожью зазвенела последняя страстная

нота, болью жгучей о жизни. Оборвались,

зарыдали серебряные струны.

— А! а! а!

Кто-то хрипло вздохнул. Кто-то дрог-

нувшей рукой стукнул об пол прикладом.

Начальник очнулся, стал строгим.

— Молчать! Что за церемонии! Живо!

Шепнула Соломону:

— Я спокойна. Прощай!

Оторвалась.

— Идемте!

Взяла Соломона и Петрухина за руки. Сза-

ди, тоже рука с рукой, Захаров и Морозов.

Загремел засов у двери. Смолкли шаги.

— Дяденька, дяденька, что ж это такое?

Андреич нежно гладил голову молодого

монашка Сергея. У самого дергался подбо-

родок, мелко и часто дрожала левая бровь..

– -------

Товарищи, какой я сон чудесный

видел!

Сгрудились у нар возле молодого парня

Сергея.

— Будто сидим мы в крепости. Кругом

стены каменные, высокие, толстые. Нас будто

много. За стенами неприятель. Слышны гром-

кие удары. В стене большая железная дверь,

как бывают в церквах. Я стою у самой две-

ри. Удары все громче и громче. Вдруг дверь

с шумом открывается, и в просвете показы-

вается воин, точь в точь в такой одежде, как

рисуют на иконах святых воителей. В одной

руке у воина меч, в другой крест. Я бро-

саюсь на воина, схватываю его поперек тела,

поднимаю над головой и бросаю о стену.

Стены с страшным шумом падают, и я про-

сыпаюсь. Потом опять засыпаю и опять ви-

жу сон. Будто стою я в таком месте, как на

картинках, где Адама и Еву рисуют. Нас опять

много. Дальше, не смейтесь, товарищи, а то

не буду рассказывать.

— Ну, зачем смеяться, рассказывай, Сергей.

— Стоим мы все на коленях. Все будто

знакомые, а в лицо никого не знаю. На всех

на нас одежда, как на святых. Впереди

Никита Иваныч, все вы его знаете. Только

он один стоит, а мы все на коленях. Рядом

с Никитой Иванычем женщина. Лица не видно,

а вокруг головы будто сияние. Все поем Интер-

национал. Не все слова, а только припев. Я

никогда не слыхал такого пения. Ах, товари-

щи, я не могу рассказать, как это было хо-

рошо! Мне сдавило сердце, и я проснулся.

У Сергея бледное восторженное лицо.

Сияют чудесные темно-серые глаза. Андреич

в волнении ходит по камере.

— Ах, малец, малец, какой чудесный сон, не-

лепый, а все-таки чудесный! Ах, малец, малец!

Переполнилась грудь. Подкатил комок

к горлу. Дрогнувшим тихим баском запел:

— Это есть наш последний...

И вдруг мощная захватывающая радость

охватила всех. Победным криком взметну-

лось по камере:

— С Интернационалом...

Тридцать голосов слились в мощном по-

рыве.

Муки, пытки, смерть, все перенесут ради

великой идеи, что лучезарной звездой стоит

перед каждым из них.

— Молчать, сволочи, молчать!

По тюремным коридорам бежали ко-

раульные, на ходу щелкали затворами.

В дверь стучали прикладами.

— Молчать, сволочи, молчать!

Упали каменные стены. Исчезли желез-

ные решотки. По коридору, по тюремному

двору. Дальше, все дальше гремит побед-

ный крик:

— Это есть наш последний...

Гремят засовы у дверей. Тяжелый топот

ног. Стук прикладов.

– — Молчать! Стрелять будем!