гремели засовы у дверей.

— Товарищи, выходи!

Петрухин бросился к камере, где сидел

с Верой, Соломоном, Андреичем, где было

сорок.

— Товарищи, сколько вас?

— Пятеро!

А было сорок. Мелькнули лица товари-

щей. Молодой деревенский парень Сергей.

Коротким вздохом подавил воспоминания.

Не время думать, не время. Потом, потом.

— Товарищи, живей, живей!

Выходившие вооружались винтовками и

револьверами, взятыми у караульных и над-

зирателей. В молчании строились во дворе.

— Товарищи, кто с нами? Кто остается

в городе, оружие не брать. Живо, живо!

К Петрухину подошел один из пятерых.

Протянул сверток. Мягкий комок золотистых

кос Веры.

— Как святыню берегли, друг другу пе-

редавали. Вы сумеете передать матери, я не

останусь в городе.

Дрогнул суровый Петрухин. Молча сунул

сверток за пазуху. Короткая заглушённая

команда:

— Шагом марш!

Утром приказ: добровольно возвратив-

шимся в тюрьму наказания не будет.

А ночью," как огромные одноглазые чу-

довища, носились по городу грузовики. На

концах — по пулемету,по бортам — штыки.

С фырканьем, отдуваясь от беготни, подкаты-

вали к тюрьме. Опять по гулким тюремным

коридорам стучали тяжелые шаги, опять

гремели засовы у дверей и опять наполня-

лись камеры.

Торопливым шагом по безлюдным ули-

цам проходили патрули. Гулким топотом

отдавали мостовые, провожая конные разъ-

езды.

Испуганно в насторожившейся тишине

"взметывались голоса часовых.

— Стой! Кто идет?

Маленькая старушка, вся в черном, по

ночам не спит. Сидит у окна, смотрит в пу-

стоту безмолвной ночи. Все ждет.

— Вера... дочь моя!

Шаги под окном. Тихий стук в окно.

Заметалась, — бросилась к окну, распах-

нула.

С улицы шопот осторожный.

— Не пугайтесь, я товарищ Веры!

— Сейчас я, сейчас.

Кинулась в коридор. Путаются ноги в

подоле юбки. Дрожащие руки не найдут

задвижки у дверей.

— Я сидел вместе с Верой в одной ка-

мере. В тот вечер она просила передать

вам... Вот.

Протянул сверток. Блеснуло золото волос.

— Вера, голубка моя...

Погрузила тонкие пальцы в шелк волос,

прижалась лицом. Дрожат плечи от рыданий.

— Дочка, голубка!

Доверчиво взяла за руки высокого чер-

ного человека.

— Вы были с ней... Расскажите мне.

Долго рассказывал. А когда поднялся,

взяла его голову дрожащими руками, на-

гнула, поцеловала в лоб.

— Вы еще придете, да? Вы мне близкий,

родной. Вы были товарищем Веры.

— Приду, приду.

Вышел на улииу. Сжал голову руками.

— Эх!

Только зубами скрипнул. Поднял огром-

ный кулак, погрозил спящему городу и

исчез в темном переулке.

ГЛАВА V.

НАТАША КИСЕЛЕВА.

К ней пришли ночью. Грубыми руками пере-

ворачивали вещи, рылись в белье. Гром-

ко стучали тяжелыми сапогами, харкали на

пол. Подняли с постели шестилетнего Мишу.

Увидали на стене портрет Дмитрия.

— А-а, герой!

С злым смехом сняли со стены. Приоб-

щили к делу.

— Послушайте, оставьте портрет. На

что вам?

Офицер в наглой оскорбительной усмеш-

ке поднял брови.

— Скажите на. милость, а вам эту дрянь

на что?

У Наташи задрожали обидой побелевшие

Губы.

Миша видел, что чужой грубый дядя

обижает маму. Подбежал к матери, сжал

кулачонки.

— Не смей маму обижать!

— Ах, ты, сопляк!

Щелкнул Мишу по носу.

Миша заплакал, топнул ногой.

— Дурак, пошел вон!

Когда ушли, посадила Мишу на колени,

прижала к груди и долго плакала жгучими

слезами обиды.

Через неделю вызвали в контр-разведку.

Усатый рыжий офицер нахально смотрит

в лицо.

— Где ваш муж?

— Не знаю.

— Как же вы не знаете? Когда он уехал

из города?

— За месяц до переворота.