— Знать не знаем, слыхом не слыхали. Теперь погода скверная, все в избе торчат, нам какое дело, что там у Бальсисов или Кедулисов. Они сами по себе, мы сами по себе.

Вахмистр свирепо выругался:

— Эх, распустила язык, чертова хрычовка!

Тем временем Марце наложила растопку, сверху — дрова, раскопала из пепла угольки, взяла лучину и на корточках принялась раздувать огонь — даже щеки у нее разбухли, как красные пузыри. Вспыхнувшей лучиной она затопила печь. Едкий дым повалил в хибарку, первым долгом протянулся под потолком, но вскоре стал оседать вниз и добрался до голов сидевших. Верно, Марце забыла открыть вьюшку. Управитель, за ним вахмистр и становой закашляли, зачихали. Дым драл глотку, заслезились глаза — убраться бы поскорее!

— Сволочной мужик! — проклинал Сташиса вахмистр, выкатываясь за дверь. — А девка, ей-богу, нарочно задумала нас выкурить, будто барсуков из норы. Треклятое отродье! Все одного поля ягоды!

Хуже всех чувствовал себя управитель. Он был убежден, что Сташис выдаст участников вчерашнего налета. Что стало с этим оборванцем? Ну, такое наглое укрывательство ему с рук не сойдет.

Жандармы, стражники и войт отправились на повозке в Кедайняй составлять протокол, а управитель сел на гнедого и повернул было к поместью, но передумал — остановился возле Кедулисов. Если уж он тут, надо попробовать уладить и это дело.

В избе были старики и Уршуле. Катре еще не вернулась. Может, оно и лучше прежде потолковать с родителями. Пшемыцкий начал издалека. Нехорошо, что крестьяне осмелились ослушаться пана. Вот и вмешались полиция и жандармы. Добра от этого не жди. Нечего слушать всяких подстрекателей. Но и теперь еще не поздно помириться с паном, коли не всем, то хоть некоторым. Легче всех это сделать Кедулису.

— Есть у вас хороший случай заслужить милость пана, — говорил управитель. — Панское дело вам на пользу обернется. В мае из Варшавы возвращается паненка. Паненке нужна служанка. В поместье теперь подходящих нету. Как я только увидал вашу Катре, сразу и подумал: вот самая лучшая горничная для панны Ядвиги — здоровая, проворная, расторопная, а если приодеть — и сама как настоящая барышня. Отпустите, родители, дочку в имение, не пожалеете ни вы, ни она.

Неожиданное предложение огорошило Кедулисов. Старуху прежде всего охватил страх: поместье было всем известно как рассадник всякого зла, а пан Скродский — как жестокий блудник и мучитель. Но она не посмела это высказать. Хитрец Пшемыцкий разгадал ее мысли и поспешил рассеять сомнения. Подвинулся поближе, откашлялся и, понизив голос, словно конфузясь, заговорил:

— Эх, чего шило в мешке таить… Все это знают… Разные побасенки ходят про пана Скродского. Что правда, то правда — пан, конечно, не монах… Бывало, и грех попутает… Я-то уж знаю. А кроме всего — люди и приврут, из мухи слона сделают. Но я пана не защищаю и не выгораживаю.

Старики, особенно мать, жадно слушали. Управитель убедился — попал в самую точку. Снова повысив голос, он принялся разбивать невысказанные материнские доводы:

— Что было, то сплыло. С этим, матушка, я тебе говорю, — навсегда покончено. С прошлой осени, после того несчастья, пан Скродский ни разу, ни с одной женщиной… Да и тот случай — не по его вине. Я уж доподлинно знаю. Не будем даже вспоминать… Заперся пан у себя в кабинете — и ни-ни! Эх, и здоровье уже не то, прихварывает, на поясницу жалуется, на колотье в боку, подагру… Да и годы — недалеко до шестидесяти. Так насчет этого, матушка и батюшка, не сомневайтесь и дочку свою успокойте. Будет прислуживать барышне, и дело с концом.

Стариков Кедулисов охватило непривычное чувство. Вот как с ними пан управитель разговаривает — будто с равными. Катрите бы в имении разгуливала, как паненка, разодетая, ела бы всякие разносолы. Да и какая уж там в хоромах работа!..

Но мать еще колебалась:

— Кто его знает, пан… Никогда она такой работы не исполняла, к панам непривычная, все в навозе копалась…

Эти сомнения управителю было легче всего опровергнуть:

— Насчет этого вы уж будьте спокойны. Катре — девица шустрая. Сразу приучится. Чем она там не угодит? Пол подмести, пыль смахнуть, постирать, цветы полить, паненке чаю принести — велика премудрость!

Но все не успокаивалось материнское сердце:

— Боюсь я, пан. Слыханное ли дело — в поместье! Пропадет девка, и аминь…

— Неужто один только человек в поместьях прислуживает? — возразил управитель. — Мало ли кто из панских хором в люди пробился? А я-то сам разве не служащий поместья? Да взять хотя бы брата вашего Бальсиса — Стяпаса. Чем ему плохо? И господа жалуют, и земляки добрым словом поминают. Эх, Кедулене, выбей ты из головы эту блажь.

Старики размышляли, а управитель распинался без умолку:

— И еще вам скажу: теперь в поместье своего человека иметь — очень и очень на пользу. Время беспокойное, деревня с паном поссорилась, всем грозит тяжелое наказание. А дочка ваша перед барином заступится. И вообще — думаете, даром она будет паненке прислуживать? После манифеста каждому слуге полагается награждение. А деньги сейчас нелегко заработаешь.

Немного спустя Пшемыцкий увидел: он посеял семя, которое вскоре даст хорошие всходы. Стариков убедил, только им нужно время свыкнуться с этой мыслью. Пусть между собой посудачат, может, и поругаются — все равно решат так, как нужно пану Пшемыцкому и пану Скродскому.