Уже собираясь уходить, он обронил:

— А Пятраса Бальсиса дочка ваша пускай из головы выбросит. С ним — кончено. Вахмистр и становой его из-под земли добудут. У него на полке обнаружили крамольные писания. Поймают — в острог, на каторгу. А то запорют и в рекруты сдадут. Запретите дочке с ним встречаться. А пожалуй, и запрещать нечего. Он больше тут не появится.

— Да, наконец, кто знает? — добавил он с порога. — Пан милостив, многое может сделать. Все мы в его воле. Если бы Катре слово замолвила, может, тогда и Бальсиса… Ну, будьте здоровы! Обдумайте, что я сказал. И дочка тоже пусть поразмыслит. Добра вам желаю.

Пустив гнедого мелкой рысью, нигде уже не задерживаясь, пан Пшемыцкий вернулся в поместье.

А Катре, сидя у Бальсисов, напрасно ожидала весточки о Пятрасе. Прискакав вчера вечером, Винцас, ее брат Ионас и Казис Янкаускас сообщили: все прошло удачно, Пятрас убежал, ни с кем ничего не случилось. Но теперь и сами они где-то прячутся, даже дома не ночевали. Верно, Пятрас с Пранайтисом где-нибудь в Палепяй или Карклишкес.

После ухода жандармов и стражников Микутис вскоре передал, что непрошеные гости ненадолго завернули еще к Сташису и поехали дальше, только управи тель зашел к Кедулисам. Его кобыла к калитке привязана, грызет клен возле избы. Потом Микутис принес известие, что и управитель уже уехал от Кедулисов.

Катрите собралась домой, но нежданно вбежала Марце Сташите — взволнованная, раскрасневшаяся, даже пятна на щеках выступили, глаза сверкали злорадством. Подивились Бальсисы: Сташите была у них редкая гостья. А она, еле успев поздороваться, подбоченилась и затрещала:

— Небось все брехали: Сташисы такие, Сташисы сякие… Продажные шкуры, доносчики! А никто так жандармов не отбрил, как мы с отцом. Приперлись они — полная изба. Обступили отца, и один толстопузый, видать — старшой, грозится кулаками и как рявкнет: где, говорит, Пятрас Бальсис? Кто ему помог удрать, кто нападение устраивал? А отец молчит, как могила. Знать не знаю, в глаза не видал. А думаете — мы не знаем? Знаем — Винцас, Ионас и Казис верхом помчались вдоль лугов, а Дзидас Моркус, Норейка и другие — пешком с дрекольем по дороге. Никого мы не выдали. С жандармами связываться? Тьфу! Вижу, они все не убираются — затопила печку, а вьюшку нарочно не отодвинула. Сразу дыму — до земли. Жандармы — ну кашлять, чихать и с руганью вон выкатились.

Бальсисы и девушки похвалили поступок Сташисов в находчивость Марце. Минуту повертевшись, она заспешила к другим соседям повеличаться подвигом отца и своим собственным. Все восхищались отвагой Сташиса и радовались, что не надо больше коситься на соседа.

Едва успела Катрите переступить порог своей избы, как почувствовала, что произошло нечто необычайное. Отец сидел нахохлившись, мать глубоко вздохнула и косынкой утерла слезу, а Уршуле окинула ее подозрительным взглядом. Старшая сестра недолюбливала Катре, завидуя ее красоте, считала неженкой, за которую ей, Уршуле, приходилось отдуваться в поместье.

— Был управитель? Что говорил? — нарушила Катрите общее молчание.

Некоторое время никто не отвечал. Наконец отозвалась мать — жалобно, плаксиво:

— Катрите, доченька, тебе в имении службу предлагают.

— Еще чего — не дождутся они! — решительно вскрикнула Катрите.

— Не спеши, сначала выслушай, — перебил отец.

И начал описывать все, что сказал Пшемыцкий. Катре поняла — отец одобряет предложение управителя. Страх охватил ее. Она станет помещичьей горничной, будет работать в покоях, где проживает этот зверь. Катре догадалась: весь этот замысел от него, он хочет поймать ее в капкан. Вспомнились толки о его беспутстве. Да еще прошлогодний случай с Евуте Багдонайте! Катре содрогнулась.

— Не пойду, хоть убейте! — в припадке отчаяния воскликнула она, когда умолк отец.

Но и у отца было не меньше упрямства.

— Не мели! — загремел он, стукнув кулаком, — даже окошко задрожало. — Давно вожжей не пробовала! Легко тебе под отцовским столом ножки вытягивать. Сама попробуй копейку зашибить.

Отца поддержала и Уршуле. Правильно отец говорит — пусть Катре в имение идет. Дома все равно нет от нее особого проку. А там жалованье получит — всем полегчает. Не сахарная, не сожрет ее пан. А коли не будет дурой, сможет и попользоваться. Приданое соберет. Еще и Пятрасу пособит.

Но услышав насчет Пятраса, отец второй раз грохнул кулаком:

— Насчет Бальсиса чтоб и разговора у меня не было. В печенку мне въелся, больно рано начал в мои закрома нос совать. Разумник! У него запрещенные писания нашли. Каторгой дело пахнет!

Долго еще шумел отец, а к концу пригрозил:

— Так и знай: не пойдешь в поместье — ей-богу, выдам Пятраса жандармам! И Дзидаса выдам, и Пранай-тиса. Это они тут баламутят. Тех, что поглупее, с пути сбивают.

Катре обмерла от ужаса. Ее отец станет Иудой! Что делать? Плача, она кинулась в объятия матери. Обе зарыдали в голос.

Ой, будь тут Пятрас! Пошла бы с ним куда глаза глядят.

Поздно вечером, когда все село уже тонуло во мраке, измученные и встревоженные, вернулись Винцас с Пятрасом. Узнав, что жандармы про него почти и не спрашивали, Винцас быстро успокоился. Зато Пятрас убедился, что над ним нависла большая опасность. Первым долгом — пан донес на него, как на главного зачинщика, во-вторых — он убежал из-под ареста, а в-третьих — видать, крепко не понравились жандармам и отяготили его вину эти книжки и песни. Так ему их жаль, — будь он дома, наверно бы полез за них в драку с жандармами.