— Замерзла? — спросил Тархан. — Достать второй халат?

— Нет, — сказала Лейла, — я просто подумала: хорошо, что дождь перестал и потеплело…

— А-а-а… — догадался Тархан, — ты об этом недоумке, о Карадже? Да, это, милая, такой пройдоха, что из блохи жир сумеет вытопить! Он, поди, уже отогревается в своей кибитке да придумывает, что бы такое половчее соврать Садап, чтоб о позоре своем не рассказывать! Уже утро скоро. Видишь вон Ту яркую звезду справа? Ее утренней звездой называют. Раз она появилась на небе, значит, скоро рассвет. А мы, даст аллах, к этому времени до Атрека доберемся. Оттуда рукой подать до дуечи, сразу за Сонгидагом их земли начинаются. А уж у них-то нас сам шайтан не найдет! У этих бедняг Адна-сердар тоже в печенках сидит — не дальше, как в позапрошлом году пытался завладеть их пастбищами, а сколько раз скот угонял — сосчитать трудно! Вот, наверно, радуются, если весть дошла, что его кизылбаши схватили!

— Мы у них не останемся? — спросила Лейла.

— Нет, — сказал Тархан, — это все-таки близко. Мы поедем в Ахал, а оттуда в Мерв. Ты когда-нибудь о Мерве слыхала, Лейла-джан?

— Да…

— Вот это места, так места! Я там один раз мальчишкой был, а до сих пор помню. Куда ни глянешь — сплошные сады. Прямо рай земной! Вот там мы с тобой обоснуемся и заживем как люди. Мы теперь — птицы вольные, будем лететь по степи до тех пор, пока не найдем своего счастья, верно, Лейла-джан?

— Мне все равно, — тихо сказала Лейла. — Лишь бы ты был со мной…

Тархан намотал уздечку на луку седла, перекинул ногу, сел боком, обнял Лейлу за талию и начал жадно целовать ее. Она сначала отвечала на поцелуи, потом попыталась отстраниться, чувствуя, что руки Тархана становятся все более беспокойными и настойчивыми, а губы все более требовательными.

— Не нужно, Тархан-джан… ехать быстрее надо!..

Но Тархан, кажется, уже потерял голову. Он все сильней сжимал в объятиях Лейлу, не отрываясь от ее губ, рука его торопливо и неловко ласкала грудь женщины. И Лейла, поддаваясь одурманивающей страсти, все больше сникала в его объятиях.

Трудно сказать, обо что это мог споткнуться гнедой на ровном, как стол, такыре, но он споткнулся, едва не упав на колени. Испуганно ойкнув, Лейла ухватилась за луку седла, а Тархан, не сумев удержаться в седле из-за своего неудобного положения, шлепнулся на землю.

Оправившись от короткого испуга, Лейла засмеялась:

— Говорила же тебе, что ехать надо!..

Тархан, держась за узду коня, смотрел на Лейлу еще не остывшими глазами.

— Может быть, отдохнем немного, Лейла-джан?

— Нет, — сказала Лейла решительно. — Скоро рассветет, надо подальше уехать от этих мест…

— Ну, коли так, держись, Лейла-джан! — с задорным сожалением крикнул Тархан, садясь в седло и опуская плеть на широкий круп коня. Гнедой закусил удила и рванулся вперед.

Рассвет не заставил себя ждать — небо на востоке начало бледнеть и розоветь, потянуло утренним холодком — острым и бодрящим. Покачиваясь в седле в такт размеренной рыси коня, Тархан мурлыкал какую-то песенку без слов. Первое возбуждение, вызванное побегом, улеглось, настроение было ровное и веселое. В противоположность Лейле он был твердо убежден, что самое тяжелое и страшное осталось далеко позади, что птица Хумай прочно села на его плечо. Разве сама природа не помогала беглецам? Поднявшаяся с вечера буря загнала всех по своих кибиткам, а когда подошло время беглецам садиться в седло, дождь прекратился, словно по чьему-то повелению. Вот и сейчас погода такая стоит, что скорее весну напоминает, чем осень: не холодно и дышится свободно, травы, умытые недавним дождем, посвежели так, словно для них наступает пора цветения, а не увядания. И вокруг Хаджиговшана тоже все зазеленело… Интересно, что там сейчас творится? Караджа небось не знает, куда глаза девать от позора и попреков Садап, а она, растрепанная и злая, бегает из кибитки в кибитку, рвет на себе одежду, просит помощи. Кто ей поможет! Был бы сердар дома — тогда дело совсем иное: сумел бы и людей поднять, и на правильный след навести их, а так никто не станет кланяться перед Садап и Илли-ханом, напрасно Лейла волнуется…

Шаллы-ахун лежал, поглядывая на серое пятнышко тюйнука, и раздумывал, вставать или не вставать. Спать не хотелось — выспался за дни болезни досыта. Да и мысли беспокойные спать мешали: пленение Адна-сердара, нападение кизылбашей на Ак-Калу, возвращение Махтумкули… В общем, неприятных вестей было хоть отбавляй.

Особенно неприятно поразило Шаллы-ахуна благополучное возвращение Махтумкули. Не веря, что поэту удастся вырваться из рук кизылбашей, ахун радостно молил аллаха, чтобы он также покарал всех остальных бунтарей. Но обманул аллах ожидания своего слуги, не покарал строптивого Махтумкули, живым и невредимым увел его из вражеского плена. Хотя Шаллы-ахун был очень удручен этим, он, конечно же, сразу послал свою жену выразить поэту радость ахуна по поводу благополучного возвращения. После выздоровления собирался зайти сам — Шаллы-ахун умел придерживать свои чувства до поры до времени.

Увидев, что тюйнук совсем побледнел и из серого начал платок и надел лежащую рядом чалму. Завозилась в темноте жена, почесалась, зевнула, пожаловалась:

— Сон плохой видела… Дай бог, чтобы пронесло несчастье. Тьфу! Тьфу! Тьфу!

— Просыпайся побыстрее да воду согрей — посоветовал Шаллы-ахун, накинул на плечи полосатый халат, сунул ноги в кавуши и вышел. Трескуче кашляя и отхаркиваясь, он завернул га кибитку и стал обходить скотину. На мордах обеих лошадей уже висели торбы. Батрак Чары, младший брат Караджи — задавал корм коровам. Некоторое время ахун постоял, наблюдая за батраком, потом молча повернулся и пошел к дому. Он взял из рук жены кумган с теплой водой для омовения и направился к оврагу.

Ясное утро, свежий воздух подействовали на ахуна умиротворяюще, и он не заметил, как довольно далеко отошел от села. Остановившись неподалеку от мазара Кандым-шиха, Шаллы-ахун поставил кумган на землю и стал развязывать шнур штанов. В этот момент в кустах гребенчука кто-то завозился и засопел. Ахун обмер и, вытянув по-гусиному шею, повел головой в сторону звука. Под старым кустом лежал на земле ничком и трясся совершенно голый человек.

— Эстагпурылла! [72] — забормотал ахун и попятился. — Эстагпурылла!..