Шрифт:
Забыв о кумгане и придерживая штаны, он торопливо выбрался из оврага, но не удержался и глянул назад. Голый человек уже стоял на ногах, подпрыгивал и что-то мычал. Лица у него не было, вместо лица белело что-то круглое с горящими, как у шайтана, глазами.
Ахуну хотелось бежать сломя голову, но, как в кошмарном сне, он не мог двинуться с места. Подвывая от страха, он все-таки кое-как добрался до своей кибитки.
— Ой, отец детей моих! — всплеснула руками жена. — Что с тобой? Боже мой! Ты весь белый, как соль…
Ахун с трудом перевел дыхание, опершись на дверную притолоку.
— Ничего не случилось… Хотел размяться немного… до мазара Кандым-шиха дошел… А там голова закружилась… сердце схватило… чуть не упал…
— Говорила тебе, что плохой сон видела, так ты разве послушаешь! О боже, помоги нам, отведи лихо от порога!.. И после болезни еще толком не оправился — разве можно так далеко ходить!.. Где кумган-то оставил?
— Там, кажется, и оставил…
— О господи!.. Ну, иди-ка, ложись, а я пошлю Чары за кумганом… Чары! Ай, Чары!.. Где ты пропал, чтоб тебя земля проглотила!..
Испуганный Чары выскочил откуда-то из-за кибитки.
— Я здесь, тетушка!
— Сходи к мазару Кандым-шиха — там ахун-ага кумган позабыл, принеси, пока его не стащили!
— Я мигом, тетушка!
Чары уже много лет батрачил у Шаллы-ахуна. Он был человеком невезучим, робким и очень боялся своих хозяев. Получив приказание, вприпрыжку, помчался к оврагу, оправдывая свое, данное аульчанами, прозвище "Келев" [73] .
Добежав до оврага, Чары остановился, высматривая забытый ахуном кумган, но вместо кумгана увидел мычащего голого человека. Волосы у Чары встали дыбом, он дико завизжал и, петляя, как заяц, помчался к аулу.
73
Келев — букв. "с ветерком в голове".
— Ой, помогите! — вопил он. — Кандым-ших воскрес!.. Вай, братья, на помощь!..
Люди, жившие в последнее время в постоянном напряжении, схватили первое, что попало под руки, и выбежали на крик отражать нападение кизылбашей. В один миг весь аул поднялся на ноги. Однако врага не было видно, только по аулу метался весь встрепанный и перепуганный Чары и орал, будто к горлу его приставили нож. Кто-то из наиболее проворных схватил его за шиворот.
— Что стряслось, Келев? Чего вопишь, как ишак?
Заикаясь и дрожа, Чары указал в сторону оврага.
— Ка-ка-ка-ндым-ших поднялся из м-м-могилы! Клянусь аллахом, пусть меня кладбище покарает, если вру!.. Не верите, сами идите и посмотрите!
Некоторые засмеялись, кое-кто снисходительно пожал плечами, несколько человек нахмурились — не время было для глупых шуток.
Один из парней схватил Чары за руку.
— А ну, дурак, веди, показывай, где твой ших!
Толпа повалила следом за ними, подшучивая над Чары. Однако чем ближе подходили к оврагу, тем реже раздавались шутки. Люди постепенно настораживались, видя, что Келев испуган не на шутку. У самого оврага тот же парень сказал:
— Где Кандым-ших? Лезь, ищи! — И толкнул Чары вниз.
С отчаянным визгом, повторяя: "Ой, братья, не надо!" — Чары пополз на четвереньках. И тут кто-то из глазастых ребят закричал радостно и испуганно:
— Вон Кандым-ших!.. Голый сидит!.. Прячется!
Караджа действительно, увидев приближающуюся толпу аульчан и проклиная глупость брата, попытался спрятаться за кустом гребенчука, насколько позволяла веревка. Поэтому его и не заметили в первую минуту. У него уже стала появляться надежда, что удастся отсидеться здесь, как один из подростков запустил в овраг камень. За первым последовал второй, пятый, и скоро целый град камней обрушился на заросли гребенчука. Несколько ударов Караджа снес молча, только вздрагивал. Однако когда один увесистый голыш сухо чмокнул по локтю, а второй вскользь, но так, что в глазах потемнело, царапнул по макушке, Караджа не вытерпел, глупо завыл от боли и обиды и рванулся на толпу. Толпа, роняя камни и палки, кинулась врассыпную.
К оврагу подбежал запыхавшийся Мяти-пальван. Его моментально окружили, наперебой рассказывая об удивительном явлении — воскресении Кандым-шиха; теперь уже многие не сомневались, что Чары-Келев прав.
— Ших? — с сомнением покачал головой седой богатырь и, отдышавшись, направился к оврагу. Люди начали снова поднимать с земли камни — всем было до невозможности любопытно, что сделает с отчаянным Мяти-пальваном, который ни бога, ни черта не боится, воскресший ших.
Между тем Мяти-пальван спустился в овраг и уже взбирался на противоположный склон: так было быстрее, нежели обходить овраг кругом. Добравшись до Караджи, который лежал, уткнувшись лицом в землю и хрипло дыша, Мяти-пальван с опаской потрогал его за плечо.
— Кто ты, эй?… Что случилось?.. Ну-ка, вставай!
Караджа безмолвствовал, только плечи его задрожали. Мяти-пальван накинул на него свой халат и крикнул:
— Эй, джигиты! Идите-ка, помогите бедняге!
Сначала несколько более храбрых, а затем все, словно сорвавшаяся лавина, с криком и гамом ринулись через овраг на противоположную сторону и мигом окружили Мяти-пальвана и лежащего ничком человека. Мяти-пальван отвязал веревку от шеи Караджи, развязал ему руки. Увидев на затылке несчастного узел, догадался, что у него заткнут рот, развязал платок и ахнул: