— Что это значит?

— Наверно, обиделся за поимку Шукри-эффенди. Говорит, с порога, мол, моего гостя узели.

— Ай, баба! А ему известно, кто такой Шукри-эффенди и зачем он появился в этих местах?

— Не знаю, хан-ага, что ему известно, но он обиделся. Не сильно, правда. Если, говорит, власти арестовали, значит не без причины, только вот плохо, что случилось это у моего порога. Да, хан-ага, с самим ахуном договориться можно. Вся беда в том, что сидят вокруг него люди, прислушивающиеся к словам сердара Аннатувака и поэта Махтумкули. Они-то и мутят народ.

— А что они говорят?

— Ай, много говорят, хан-ага! Что кому в голову взбредет, то и говорят… Мол, нас, туркмен, целый год доит каждый встречный, а когда мы голодны, то корма никто не подбросит.

— Как это понимать?

— Объясню, хан-ага… Они говорят: государство постоянно взимает с нас дань, подати, налоги, а нам от государства никакой пользы нет вообще.

— О, будь прокляты ваши отцы!.. Так прямо и говорят?

— Так и говорят, хан-ага. А почему бы не говорить? Люди Махтумкули и Аннатувака чуть ли не каждый день прибывают в Куммет-Кабус. Они-то и будоражат всю степь!

— Было бы от чего шуметь! Несчастную сотню коней — только и требуют от Куммет-Кабуса! И это для них много?

— Видимо, хан-ага, считают, что много… Они знаете, что говорят? У меня даже язык не поворачивается повторить, никогда не позорили меня так перед народом! "Ты объединился с хакимом и хочешь завлечь нас в сети", — вот какие слова сказали они мне в лицо!

— Неужели Эмин-ахун не может заткнуть им рты?

— Эх, хан-ага, да разве его слушают! Народ совсем голову потерял! Клянусь аллахом, я сам все время как на иголках сижу! Все мне кажется, что-то случиться должно… Вот я вам случай недавний расскажу. Господину хакиму рассказал и вам расскажу… На днях возвращаюсь домой из Астрабада и вижу: целая толпа ждет меня. Окружили и твердят в один голос: "Если хаким желает нам помочь, то пусть поможет всему туркменскому народу, иначе мы не станем сидеть спокойно дома, бросив в беде своих братьев". Представляете, хан-ага, мои люди — и мне такие слова говорят! Что станешь делать? Отделался от них кое-как.

Наступило тягостное молчание. Наконец хан, медленно подняв голову, сказал:

— Я знаю, что вы устали с дороги, но все же постарайтесь к рассвету добраться до Астрабада. Сейчас все решает время — надо не дать возможности Аннатуваку оправиться от поражения в Ак-Кале. Он думает на берегах Атрека набрать новую силу, но я перехвачу его! Моя сабля не коснется ножен, пока я не брошу под солнцем его труп! Я ему еще покажу, кто такой Абдулмеджит-хан! Я сделаю так, что на его землях будут выть одни шакалы! Он считает себя Рустамом, глупец! Посмотрим, проклятие твоему роду, кто Рустам-зал, а кто Шейх-Сенган [75] .

Бледное худое лицо Абдулмеджит-хана дрожало и кривилось, тонкие губы прыгали. Борджак-бай подивился в душе его внезапной ярости. Попивая чай ответил неспеша:

— Хорошо, хан-га… Если нужно, мы немедленно отправимся в путь… Однако есть к вам просьба большая…

— Прошу вас! — милостиво разрешил Абдулмеджит-хан, успокаиваясь.

— Не осуждайте, если скажу не так.

— Говорите, говорите!

Борджак-бай помедлил, раздумывая, стоит ли говорить то, что он собирался сказать, или не стоит. Абдулмеджит-хан нетерпеливо сказал:

— Что же вы прикусили язык? Говорите, если есть что говорить!

Борджак-бай рассердился и, не донеся до рта пиалу с чаем, бухнул:

— Зря Адна-сердара в зиндане держите!

— Что?! — гневно изумился Абдулмеджит-хан. — Зря?

Однако решительность Борджак-бая оказалась короткой, и он заговорил своим обычным тоном:

— Нет-нет, не осуждайте, хан-ага! Это бес меня путает. Да-да, бес. Не судите строго: конечно, не зря сердара посадили — это все понимают. А только, мне кажется, было бы лучше, если бы он сейчас находился среди гокленов. Недавно вернулся человек, посланный мной к Эсберды-хану. Хан велел передать: если, мол, не хотят отдать народ полностью в руки сердара Аннатувака и поэта Махтумкули, пусть немедленно освобождают Адна-сердара… Подумайте сами, хан-ага, кто может отвернуть гокленов от порочных проповедей Махтумкули? По-настоящему только Адна-сердар. А против Аннатувака стать лицом к лицу? Тоже Адна-сердар. Потому что он во всей степи никого, кроме себя, не считает предводителем народа. Знаете нашу туркменскую пословицу: "Головы двух туров в одном котле не варятся"? Пусть Аннатуаак столкнется с Адна-сердаром.

— Столкнутся ли? — усомнился Абдулмеджит-хан.

— О чем речь, хан-ага! — воскликнул Борджак-бай. — Обязательно столкнутся! Адна-сердар предпочтет скорее собак пасти, нежели подчиниться Аннатуваку, а Аннатувак тоже норовом крут. Нет, хан-ага, я точно знаю — их вражда давняя и неразрешимая.

— Почему же сын не исполняет его поручения?

Борджак-бай махнул рукой, презрительно усмехнулся.

— Сын Адна-сердара, хан-ага, опоздал, когда ум делили Это ни рыба ни мясо, так что удивляться не стоит. Все дела ведет старшая жена сердара, женщина неглупая и решительная, но, сами понимаете, — женщина. А нукер, которого послали с поручением из Астрабада, бежал недавно с младшей женой Адна-сердара.

Глаза Абдулмеджит-хана округлились.

— Как? С женой сердара бежал, говорите?

— Да, мой хан! — притворно вздохнул Борджак-бай.

— Тот самый нукер, который из Астрабада уехал, одаренный и обласканный хакимом?

— Да, хан-ага!..

— Под самый корень, значит, сердара подрубил?

— На весь мир опозорил, — согласился Борджак-бай. — Вот верно говорят, что разжиревший ишак лягает своего хозяина.

Абдулмеджит-хан грубо выругался.

— А ведь на святом Коране клялся!