В воскресенье Джастин рассказывал ей, как он съездил в Уэст-Уотерфорд и Ист-Корк, рассказывал о братьях Макгёрк и других торговцах, у которых он побывал. Упомянул Гарду Фоули, миссис Кин и мисс Мёрфи. Сказал, что Томазина Маккарти собирается устроить вечеринку на Данлоу-роуд, 21, но не вдавался в подробности и утаил, что на самом деле думал о всех этих людях. Вчера он четыре часа работал за роялем в магазине музыкальных инструментов, а потом лежал на траве в Герберт-парке.

— Приятно погреться на солнышке, — заметила она и положила ему кусок бананового торта.

— Еще бы, ведь нам так мало его достается.

Она кивнула и вдруг, к его удивлению, завела речь о том, что он слишком простодушен. Отцу Финну и ей следовало бы раньше сказать ему об этом, уж очень заметна его простота.

Попивая чай, он недоумевал, уж не повредилась ли она в уме на старости лет. Прежде за ней не замечалось ничего подобного, напротив, она сохранила редкую ясность мысли.

— Простота? — переспросил он. — Вам, может быть, не по себе?

— Отец Финн так любил посидеть с нами в воскресенье. Ему доставляло это особую радость, и мне тоже. С каким удовольствием занимался он с тобой музыкой по средам.

Джастин нахмурился, кивнул. Когда в Герберт-парке похолодало, рассказывал он, и стало неуютно лежать на траве, он пошел посмотреть, как играют в теннис. Он говорил, пройдет еще немало времени, прежде чем он закончит симфонию, может быть годы и годы, а он все так же будет сидеть за роялем в магазине музыкальных инструментов и лежать на траве под солнцем, вслушиваясь в музыку, звучащую в нем. Если спешить, то ничего хорошего не получится — пусть все идет своим чередом, так оно лучше.

— Ты для нас был сыном все эти годы, Джастин.

— Конечно, я всегда чувствовал вашу заботу.

Он взял еще кусок торта. Чашка перед ним стояла пустая, и он не понимал, почему ему не предлагают еще чаю. Приглядевшись, Джастин увидел, что по ее лицу бегут слезы, никогда прежде она при нем не плакала.

— Вчера вечером отец рассказывал нам, — начал он, — как однажды шутники в Дангарване выпустили цыплят из фургона и те разлетелись по всей гостинице.

Его охватила паника: только бы она ничего не говорила про отца Финна и про то, как Джастин простодушен, только бы не повторяла, что они относились к нему как к сыну. Что-то в ее голосе встревожило его.

— Теперь там уже нет этой старой гостиницы, — сказал он.

Джастин понимал, что ей нет никакого дела до неизвестной гостиницы, которую она ни разу в глаза не видела. К чему он все это ей рассказывает? И все же он пил чай и говорил, говорил, как на свадьбе Слипа Хенесси перегородили в уборную вход, как вынесли мебель у отца Долана. Говорил взахлеб, запинаясь, путая слова. Они выплескивались из него потоком, и ей не удавалось прервать его. И все же, когда он замолчал, чтобы перевести дух, она сказала:

— Мы погубили тебя, Джастин. Мы воспользовались твоим простодушием.

— Нет, нет.

И он снова быстро-быстро заговорил, показывая всем своим возбужденным видом, что он ничего не хочет слушать: ведь сказанного не вернешь назад. Он сам уже давно понял, что играет чисто и бегло, но ни на что большее, скорей всего, не способен. Да, у него была мечта расстаться с «фордом-фиестой», с родительским домом, с Ирландией, и только этим отличался он от своего отца, а вовсе не скромными музыкальными способностями. Но он не отказывался от своих иллюзий, в нем теплилась последняя надежда — та, что дали ему слова, сказанные однажды в гостиной тетушки Роуч. Он ухватился за протянутую соломинку, чтобы не пойти ко дну. Играл отведенную ему роль, сам того не зная, но для них он был такой же спасительной соломинкой: он впервые понял это с беспощадной ясностью.

— Отец Финн не мог умереть спокойно, не сняв с души этот грех, — продолжала она. — И мне это не по силам. Умирая, он просил меня сказать тебе правду, Джастин, и мой долг сделать это. Мы не хотели причинить тебе зла.

Джастин поставил чашку с блюдцем на стеклянную крышку круглого столика, такого донельзя знакомого ему, как и мебель в родительском доме. Она права — он простодушен; больше того, она вполне могла бы назвать его идиотом. Он почувствовал, что не может находиться в одной комнате с ней, ему стыдно, что она знает, как он глуп. Еще, чего доброго, догадалась, как он представлял себя в широкополой шляпе и длинном черном пальто или на острове с темнокожими девушками, точно Гоген.

— Если бы ты не ходил ко мне, ты бы не смог слушать пластинки и играть на рояле.

Джастин не сводил с нее глаз. Все равно, твердила она, лучше бы он не ходил к ней, играл бы с другими детьми, а потом, когда пришло время, встретил бы хорошую девушку.

Он встал. «Ты сочинил премилую пьеску», — услышал он голос отца Финна, вновь увидел лицо священника, когда тот говорил это, но теперь Джастин смотрел на него другими глазами. И на тетушку Роуч он смотрел другими глазами и видел тревогу, промелькнувшую на ее лице, когда священник невнятно хвалил его и ободрял, — они боялись, что не смогут видеться по средам и воскресеньям.