Миссис Гибб-Бэчелор улыбнулась каждой из нас по очереди:

— И не чурайтесь нитки с иголкой. Дурнушка, которую приучили следить за собой, имеет преимущество перед смазливой неряхой.

В тот день я опять заглянула на полку с письмами, хотя дала себе слово больше этого не делать.

— Малютка Марианна, — сказал мне профессор, — ты не слышала ни слова из того, что я рассказывал на лекции про чувство рифмы у Вордсворта.

— Что вы, профессор, я вас внимательно слушала.

— Неправда, крошка.

С этими словами он приложил к моим губам свой тощий палец и убирать его явно не собирался. При этом он покачал головой, и его парик чуть съехал в сторону. В библиотеке мы были одни.

— К тебе у меня особое отношение, Марианна. Поэтому твое дурное настроение мне тем более огорчительно.

И опять холодный, как лед, палец коснулся моих губ. А его губы раздвинулись в наглой улыбочке, обнажив ряд крупных зубов, выступавших вперед и напоминавших побелевшие от времени надгробия. Мы с ним стояли в нише, я — спиной к окну.

— Многое из того, что я говорю про Вордсворта, предназначается тебе одной, малютка Марианна.

— Прошу вас, профессор…

— Ты учишься из-под палки, девочка.

Он снова вплотную придвинулся ко мне, прижав меня к подоконнику. От него пахло чесноком. Его губы коснулись моей левой щеки, чуть ниже глаза, а рука в это время с легкостью бабочки скользнула по моему бедру. Содрогнувшись и ощутив подступившую к горлу тошноту, я оттолкнула его. Как я могла ему объяснить? «Мы могли бы съездить в Килни, — сказал ты. — Мне бы хотелось показать тебе Килни». Как я могла объяснить ему, что за всю жизнь у меня не было счастливее дня. На мельнице рабочие пожимали мне руку. В Лохе ты показал мне магазин Дрисколла и храм Богоматери Царицы Небесной, а в Фермое — скобяную и мануфактурную лавки, куда вы заходили по пятницам. И ты, и я стеснялись признаться друг другу в наших чувствах, но это почему-то не имело значения.

— Вот какое дело, милочка, — беззаботным голосом обратилась ко мне миссис Гибб-Бэчелор, вызвав меня к себе в кабинет. — Одна маленькая птичка прилетела и рассказала, что ты, оказывается, влюблена.

— Если Агнес…

— Я же не говорю, что это Агнес, милочка. Когда подруга влюбляется, это же сразу видно, согласись? Сердце сердцу, говорят, знак дает…

— Это мое личное дело, миссис Гибб-Бэчелор.

— Несомненно. Но сама посуди, не могу же я допустить, чтобы мои воспитанницы страдали. Как у нас обстоит дело с месячными? Все как часы, надеюсь? Ну-ну, только не надувайся. Мне ли не знать, что творится с молоденькими девочками от любви? Все сроки сбиваются.

— Мне бы не хотелось говорить на эту тему, миссис Гибб-Бэчелор.

— А я верю этой маленькой птичке. Она врать не станет. — Миссис Гибб-Бэчелор наклонила голову и улыбнулась — в этот момент она тоже очень походила на птичку. — Между нами не должно быть секретов, Марианна. Не ты первая, радость моя, влюбляешься в профессора.

При одной мысли об этом я испытала такое отвращение, такое бешенство, что с трудом могла говорить:

— Я и не думала влюбляться в вашего мужа, миссис Гибб-Бэчелор! — сказала я как можно тверже.

Но миссис Гибб-Бэчелор мягко разъяснила мне, что любимых не выбирают и что нет ничего удивительного, что воспитанницы влюбляются в ее мужа: профессор определенно хорош собой, многие девушки находят его весьма привлекательным.

— Уверяю вас, это не так, миссис Гибб-Бэчелор. Все, что вы говорите, совершенно не соответствует действительности.

— Мой муж прекрасный человек, тонкая натура. В такого не зазорно влюбиться. Скажу больше, я часто думаю, что надо быть неординарной особой, чтобы…

— Но я не люблю его.

— Кого это «его»?! Некрасиво, дорогая, говорить о профессоре в третьем лице. И перебивать тоже нехорошо.

— Миссис Гибб-Бэчелор…

— А повышать голос и вовсе никуда не годится. Никто тебя не винит, моя дорогая, если же наши месячные наступают с опозданием, ничего страшного. Любовь есть любовь, Марианна.

Я пожала плечами, что также, как выяснилось, было дурным тоном. Я попыталась снова возражать, а потом раздумала. В конце концов, не все ли равно?

— Это пройдет, — обнадежила меня миссис Гибб-Бэчелор, — Охватившее тебя чувство со временем остынет, Марианна. Время, моя дорогая, — лучшее лекарство.

Эта сентенция означала, что наша беседа подошла к концу, и я ничего не ответила.

— Слушай, давай пойдем погуляем, — предложила мне Агнес Бронтенби, которая ждала меня у дверей кабинета миссис Гибб-Бэчелор.

Я отрицательно покачала головой и попыталась пройти мимо, однако она удержала меня за руку:

— Дорогая Марианна, будь благоразумной. Мы ведь знакомы столько лет. В школе ты мне всегда нравилась, Марианна, и я уверена, будешь нравиться и впредь.