— Пребывание здесь, безусловно, пошло тебе на пользу, — сообщила каждой из нас в отдельности миссис Гибб-Бэчелор, — Теперь ты совсем другой человек.

Но дома мне не сиделось. Я поняла это, как только вернулась. Я гуляла по парку (нам, бедным родственникам, это разрешалось), проходила мимо псевдоклассической беседки, мимо ив, водоемов, величавых тисов. Разве можно было сравнить Вудком-парк с Килни, тоже, в сущности, его бедным родственником. Килни отпугивал меня, словно какое-то неизведанное, таинственное и жуткое место, и тем не менее, прибавив к своим скромным сбережениям карманные деньги, которые удалось скопить в Монтре, я решила ехать в Ирландию. Ведь не сможет же отец молить Бога, чтобы на его паству снизошел покой, если сам он, узнав про мой позор, надолго этого покоя лишится. А каково будет матери, если на собраниях прихожанок на нее будут украдкой бросать злорадные взгляды?

«Я полюбила Вилли», — написала я в записке, которую им оставила. О последствиях я старалась не думать: представить себе их боль и переносить свою собственную было выше моих сил. Еще я написала, что у меня будет ребенок. Твой ребенок.

Из-за снежной бури пароход прибыл в Корк с опозданием на несколько часов. Измученная дорогой, пошатываясь от никак не проходившей морской болезни, я отправилась на Виндзор-террас, надеясь там переночевать, а наутро двинуться дальше. Но окна дома были задернуты занавесками, и на мой стук никто не ответил. Прождав около часа в надежде, что Джозефина куда-то вышла и скоро вернется, я с трудом оторвала от земли тяжелый чемодан и стала спускаться с холма Святого Патрика мимо прилепившейся к крутому склону лавки старьевщика. Я спросила какую-то женщину, где поблизости можно снять дешевую комнату. У Шендонского пансиона, куда она меня направила, вид был довольно затрапезный, пахло несвежей пищей, и деньги просили вперед. На столе в передней стояла статуэтка Девы Марии, ее же изображение висело на стене в моей комнате. Длинные кружевные занавески посерели от пыли, густым слоем лежавшей повсюду: на шкафу, на лестнице и подоконниках, а также на столике в передней, где валялись письма, адресованные давно съехавшим постояльцам. От хозяйки, подозрительного вида дамы, я узнала, что в настоящий момент, кроме меня, в пансионе никто не живет, хотя обычно (поспешила заверить она меня) дом переполнен. Я немного полежала и опять вернулась на Виндзор-террас, но на мой стук, как и прежде, никто не отозвался. Спала я в ту ночь урывками, стоило задремать, как слышались рыдания родителей. Завтракала я в совершенно пустой столовой на несвежей, усыпанной крошками скатерти.

Я приехала поездом в Фермой, оставила чемодан на станции и, решив не искать наемного экипажа, пошла в Лох пешком. Ты же говорил, что от Фермой до Лоха три мили и еще миля до Килни. Опять пошел снег, и я даже обрадовалась: теперь, под снегом, Килни будет совсем другим. И действительно, длинная, по-зимнему белая аллея за воротами усадьбы смотрелась иначе, хотя и ничуть не хуже, чем летом. Я шла к мельнице и волновалась: как-то ты меня встретишь?

— Боже милостивый! — воскликнул мистер Дерензи, который и не думал скрывать своего удивления. Когда я постучала в дверь и услышала его «войдите», то подумала, что в конторе сидишь и ты, и заранее решила, что возьму себя в руки и в присутствии мистера Дерензи даже не посмотрю в твою сторону. Но тебя не было.

— Вилли… — проговорила я.

— Вилли?

Он поморщился и нахмурил лоб. На мне была коричневая меховая шляпа, которую родители подарили мне на Рождество. Я сняла ее, положила на стул и стряхнула снег с пальто.

— Я приехала к своему двоюродному брату, мистер Дерензи.

Мистер Дерензи еще сильнее наморщил лоб:

— Но Вилли здесь нет, Марианна. Видите ли, он уехал. Уже несколько месяцев назад.

— Не может быть.

— Да, да, уехал.

Я ничего не сказала. Слова застревали в горле.

— После всего, что произошло, любой бы уехал, Марианна.

— А где он, мистер Дерензи? Куда он уехал?

Он медленно покачал головой.

— Пожалуйста, скажите, мистер Дерензи.

— Никому из нас Вилли не написал ни слова. Дом в Корке продается.

В комнатке воцарилась мертвая тишина. Я смотрела на кожаные переплеты гроссбухов, на деревянные шкафчики с узкими, помеченными бирками ящиками, где хранилась картотека. В одном углу были свалены мешки, в другом лежала какая-то шестерня. Я сказала, что была у Джозефины, но ее не застала. Мистер Дерензи кивнул, и опять стало тихо. Тишина заползала в углы конторы, обволакивала шкафы, гроссбухи и бумаги, аккуратно сложенные на письменном столе. Мистер Дерензи предложил мне табаку из синей оловянной коробочки и, когда я отказалась, запустил щепотку себе в нос. Закипел чайник, стоящий в камине, на углях. Мистер Дерензи снял с полки у себя за спиной чайник для заварки и, подойдя к камину, стал заваривать чай.

— Я хорошо помню тот день, когда родился Вилли. Я знаю его всю жизнь, — сказал он.

С этими словами он повернулся ко мне, выставив свою огромную, точно у скелета (твое сравнение), челюсть и тряхнув поредевшими рыжими волосами. Чайник был старенький, на носике и крышке облупилась эмаль.

— Если оставите записку, я обязательно передам ее Вилли из рук в руки. — Эти слова прозвучали с какой-то зловещей категоричностью. Мистер Дерензи налил чай и протянул мне чашку с блюдцем в розочках.

— Как вы думаете, Джозефине известно, где он?

— Право, не знаю.

— А где Джозефина, мистер Дерензи?

— Она работает в приюте святой Фины при монастыре в Корке.

Я встала со стула, который он подставил мне рядом с камином, и подошла к окну. Небо было низкое, серое. Снег мягко падал на крыши и на булыжник, которым был выложен мельничный двор. Стрелки на зеленом циферблате показывали двадцать минут двенадцатого. Я почему-то вдруг вспомнила твои слова о том, что эти часы всегда спешат, и подумала, не встают ли они из-за снега. А что если и в самом деле большая стрелка, двигаясь вверх, остановится под тяжестью Снега? Я повернулась к мистеру Дерензи, безуспешно пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Вы что-то скрываете от меня, мистер Дерензи? Ничего не случилось?

— Нет, нет, Марианна.

Уверенности в его голосе не было. Для пущей убедительности он энергично покачал головой, встряхнув своей рыжей шевелюрой.

— Я должна знать, где он, — сказала я.

Он не ответил, отхлебнул чаю, а затем еле слышно вздохнул.

— У меня от Вилли будет ребенок.

Мистер Дерензи прикрыл веки, словно был не в силах смотреть на меня, и издал какой-то странный звук — казалось, жалобно застонал зверь.