Когда голубоглазый взгляд казана остановился на нем, Ричард изо всех сил старался показать безразличие; взгляд раба, который был за пределами беспокойства или страха.

Вспышкой промелькнула улыбка, а затем он повернулся и посмотрел на Шона.

Ричард наблюдал за молчаливой игрой. Шон дышал с трудом, глаза потуплены. Снова проблеск улыбки.

Голубоглазый сказал что-то неразборчиво, и его напарник вытащил флягу из-под одеяния, откупорил ее, и поднес так, чтобы Ричард мог пить.

Он выпил. Вкус был странным, с оттенком легкой горчинки, как от пахучей травы. Флягу забрали и предложили Шону, который тоже выпил.

Второй отступил, а затем вышел из каюты. Сначала Ричард почувствовал, что его силы возвращаются, но затем он ощутил нечто другое, странное самопроизвольное дрожание. Боль была по-прежнему с ним, но некоторым образом он почувствовал как будто он плывет.

Голубоглазый улыбнулся.

— Да, это наркотик.

Ричард поразился. Слова были произнесены на английском.

— Я ищу ответы на несколько вопросов. Это все, а затем этому придет конец.

Ричард хотел выдать дерзкий ответ, но решил, что тишина все еще лучший путь.

— Просто конец, — прокричал Шон, его голос был готов сорваться.

— Придет конец. — Его внимание сосредоточилось на Шоне. — Расскажи мне, ты сын сенатора О’Дональда из Республики?

Ричард не смог не выдать свой шок. Голубоглазый улыбнулся. — Мы знаем о вас совсем немного. Одновременно он щелкнул пальцами.

Через дверь вошел человек, мужчина в белом одеянии, таком же как и на голубоглазом. И все же что-то в нем встревожило Ричарда, даже испугало. Человек был высоким, его рост соответствовал росту Ричарда, но под одеждой он почувствовал телосложение, которое было совершенным. Человек двигался словно кошка. Казалось, что в нем закручена в спираль смертоносная мощь, его взгляд был холоден, почти издевательский.

— Несколько лет назад я послал дюжину таких как Мачу сюда на север, изучить несколько вещей. Ваш язык янки был одним из этих вещей, с которыми он вернулся. Мой Шив учится таким вещам быстро.

— Шив? — спросил Шон.

Он улыбнулся. — Меня зовут Хазин, а ты, Шон О’Дональд, вскоре довольно хорошо узнаешь, кто такой этот Шив на самом деле.

— Я сомневаюсь в этом, — рявкнул Ричард.

Пристальный взгляд повернулся и уставился на него. В который раз он ощутил чувство неприкрытости, взгляд внутри.

От едва заметного жеста, Мачу шагнул вперед. Удар, нанесенный тыльной стороной руки был произведен почти в небрежной манере, но сила его ошеломила Ричарда. На мгновение он подумал, что его челюсть раздроблена, и он поперхнулся кровью, которая чуть не задушила его.

Человек повернулся к Шону и начал избиение. Меньше чем через минуту О’Дональд зарыдал, умоляя остановиться. Все это время Хазин игнорировал Шона, все свое внимание сосредоточив на Ричарде.

Он чувствовал, что наркотик овладевает им, необычная искусственная радость, внезапное восприятие самых тонких нюансов узкого пространства каюты, то, как плавали пылинки, запах соленого воздуха, наносимого вовнутрь ветром, такое приятное облегчение, смывающее отвратительную вонь.

Он услышал резкий, скрипучий щелчок, вытаскиваемого ножа, и Шив поднял его прямо к глазам Шона. Пока Шон раскачивался взад вперед, подвешенный на цепях, Шив оставался неподвижен, кончик лезвия поднят так, что с каждым качком вперед он едва касался кожи Шона, добывая кровь из его рук и груди.

Хазин, в это время, продолжал взирать на Ричарда.

Не ты, казалось шепчет он. Другой, вот кто, как я знаю, сломается.

— Что вы хотите? — ловя воздух, выдохнул Ричард.

— Ты знаешь, — прошептал Хазин.

— Нет, я не знаю.

Шон кричал, начиная умолять. Ричард застыл, закрывая глаза, стараясь заблокировать звук, и все же он по-прежнему чувствовал, как будто Хазин смотрит на него, изучает его внутри, ищет что-то, что нельзя описать словами.

— Нет, только не это, Боже, нет.

Ричард открыл глаза и с ужасом увидел, что Шив наклонил лезвие и приготовился совершить им самый жестокий из разрезов.

Шон тряс головой назад и вперед, слабо дрыгал ногами, его крики слились в долгий жалобный стон.

Ричард обернулся на Хазина. — Остановите это, — с трудом выдохнул он. — Я расскажу вам что вы хотите, просто оставьте его в покое.

— Нет, ты солжешь, Кромвель. Ты постараешься спасти своего друга, но все же ты солжешь.

— Я расскажу вам все, — умолял Шон, — просто не делайте этого.

Ричард опустил голову, но несмотря на свои силы, навернулись слезы. В его жизни у него никогда не было места для жалости. В рабстве не могло быть места для жалости, это привело бы к смерти. Но сейчас он почувствовал ее из-за товарища, который перешел черту предела выносливости. Он задумался, а если бы он столкнулся с такой угрозой. А Хазин, который похоже как-то находился внутри его самых сокровенных мыслей, знал ли он ответ на этот вопрос.