Он оставил в ванной комнате включенный нагреватель, но поставил регулятор на небольшую температуру. Эмори не стала включать свет, чтобы не видеть своего отражения в зеркале. Собственный всклокоченный вид был ей безразличен, но не хотелось увидеть несчастное выражение своего лица. Одно дело чувствовать печаль, увидеть ее в собственных глазах – совершенно другое, и от этого ей станет только хуже.

Эмори быстро приняла душ. Выйдя из ванной комнаты, она надела свежую рубашку, взяв ее из ящика комода, потом подошла к окну, выходящему на дорогу, и подняла жалюзи. Было еще очень рано. Над далекими пиками повисли легкие облака, похожие на прозрачную вуаль. В первый раз за последние дни небо было чистым и обещало стать голубым в течение дня.

Двор был пуст. Пикапа на парковке не оказалось.

Рука Эмори апатично повисла вдоль тела. Муслиновая занавеска упала на место.

Она развернулась и только в эту минуту заметила, что на обеденном столе, там, где она не могла ее не заметить, лежала ее поясная сумка. Внутри две купюры по двадцать долларов, ее водительские права, кредитная карточка и карта с отмеченным ею маршрутом. Рядом лежали ее солнечные очки.

Костюм Эмори для бега, включая перчатки и повязку на голову, был аккуратно сложен. Кроссовки со сложенными внутри носками стояли под столом, носок к носку, пятка к пятке.

Все это означало, что ей пора уходить.

Эмори вдруг показалось, что ее руки и ноги весят по тысяче фунтов каждая, когда она снимала его рубашку и вешала ее на спинку стула. Она механически оделась и собрала свои вещи. Когда она была готова, женщина присела на диван и стала ждать.

Прошлой ночью он сказал: «Когда ты будешь готова». Очевидно, она не была готова уйти, но и он не был готов вернуть ее. Ночью они шептали и вздыхали, пользовались горячечным языком любовников. Но они ни разу не вспомнили о той жизни, к которой она должна была вернуться, и не говорили о том, что интуитивно уловила Лиза и из-за чего ему нужна была анонимность. Они оба знали, что это был всего лишь тайм-аут.

Но утром…

Глаза Эмори метнулись к придиванному столику. Пистолета там не было.

Она вскочила.

– О боже! Нет!

Тремя большими шагами она преодолела расстояние до двери и распахнула ее. От холодного воздуха у Эмори перехватило дыхание. Она буквально перелетела через ступеньки крыльца, поскользнулась на наледи, покрывавшей плоский камень у основания лестницы, но это только придало ей ускорение. Она пробежала через двор, перелезла через ворота и изо всех сил побежала в направлении дома Флойдов.

Дорога все время шла вверх, но Эмори бежала так, словно это была ровная местность. Она боялась, что, сбавив скорость хоть чуть-чуть, она опоздает. Успеет ли она вовремя, чтобы предотвратить…

Наконец-то! Над деревьями появился край железной крыши с громоотводами. Но Эмори, увидев цель, не сдалась, а только прибавила ходу. Она еле дышала, когда показалась подъездная дорожка, засыпанная мусором. Тут Эмори увидела его пикап. И увидела его.

У нее перехватило дыхание, воздух застыл в легких и в горле, сжавшемся от страха. Она даже не могла окликнуть мужчину, когда тот, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел на крыльцо и практически сорвал с петель затянутую москитной сеткой дверь, толкнув ее так яростно, что она распахнулась в комнату и ударилась о внутреннюю стену. Он скрылся в доме.

Спустя несколько секунд Нормана выкинули из дома с такой силой, что злополучная дверь не прервала его полет головой вперед. Он перелетел через крыльцо и покатился вниз по ступенькам. Перевернувшись в воздухе, Норман приземлился на спину всего в нескольких ярдах от Эмори.

Старший из братьев Флойд с трудом поднялся на ноги и попытался защитить себя от мужчины, который вышел из дома следом за ним. Он нес знакомый дробовик, но отбросил оружие в сторону, быстро спустился с крыльца, набросился на Нормана и ударил его в лицо кулаком.

Хрустнули хрящи и кости, когда этот кулак, больше похожий на кувалду, расплющил нос Нормана. Брызнула кровь. Он завопил от боли, но получил несколько быстрых ударов в живот и рухнул на землю.

Эмори прикрыла рот рукой, сдерживая крик ужаса.

Пес бегал кругами вокруг мужчин и истерически лаял.

– Хватай его, ты, чертова шавка! – заорал Уилл, вылетая из дома в одних штанах.

Он бросился было к валяющемуся на земле дробовику, но получил удар сапогом в промежность прежде, чем успел спуститься с крыльца. Уилл с воплем упал на колени, цепляясь руками за яички, но это не избавило его еще от одного удара сапогом, на этот раз в лицо. Хрустнула скула. Сильный удар кулаком в челюсть переместил подбородок ближе к уху, навсегда уничтожив его волчий оскал.

Уилл опрокинулся навзничь, его голова приземлилась на нижнюю ступеньку с громким стуком. Но удар оказался недостаточно сильным, чтобы Уилл потерял сознание. Он завыл от боли.

Норман успел прийти в себя. К нему вернулась смелость. Несмотря на кровь, льющуюся на бороду из того места, где когда-то был его нос, он каким-то образом встал на ноги и попытался нанести противнику два удара, от которых тот легко уклонился. Мужчина схватил Нормана за правый кулак и развернул на месте.

Приблизив губы к уху Нормана, он сказал: