Раз так, можно не церемониться. Он разбил стекло, расшатал решетку, отогнул ее, подтянулся и проскользнул внутрь, резко оттолкнув штору.

Место, куда он попал, больше всего напоминало пост видеонаблюдения в каком-нибудь супермаркете или на вокзале. Работали компьютеры, мигали диодные лампочки. На трех стенах висели десятки погасших экранов. Слева от окна находился пульт со множеством кнопок и тумблером. Илан сделал шаг вперед, воинственно потрясая железякой, и попытался открыть дверь, выходившую в коридор. Из этого ничего не вышло – ручка исчезла, замок был заперт на ключ.

Ветер задувал в комнату через разбитое стекло и тихонько завывал, стелясь по стенам. Илан подошел к пронумерованным экранам и пульту управления. Начал нажимать на кнопки с цифрами, экраны загорались, и на них появлялись неподвижные цветные изображения. Илан узнал коридор, выложенный черно-белым кафелем, дверь в душевую, кухню. Одна из камер была направлена на стол, где они ели, но широкоугольный объектив позволял видеть холодильники, раковину и практически все остальное помещение. Некоторые экраны остались темными. На клавиатуре под тумблером стояли цифры. Илан нажал на № 14, соответствующий камере, нацеленной на кухню, и повернул тумблер. Объектив производил съемку и мог менять фокусное расстояние.

Он нашел сердце игры, ее нервный узел, командный пункт, из которого Гадес наблюдал за ними. Хоть в этом организатор не соврал. Илан почувствовал удовлетворение: он взял верх над теми, кто пытался им манипулировать. Кнопок было шестьдесят четыре – как на шахматной доске. Шестьдесят четыре стратегических пункта, позволяющих следить за действиями игроков внутри «Паранойи».

Некоторые экраны должны были соответствовать медицинским кабинетам – стоматологическому, тому, где проводили электрошоковые процедуры, а возможно, и лоботомию. Илан представил себе Гадеса, удобно устроившегося в кресле и наблюдающего, как его пытают током, и разозлился еще сильнее.

Илан нажал на кнопку с номером 60 и остолбенел от изумления. Камера была направлена на человека – женщина с длинными черными волосами сидела на кровати, подтянув колени ко лбу. Она выглядела совершенно изможденной, одета была как пациентка, а белая смирительная рубашка не позволяла ей двигать руками. Неоновые лампы светили очень ярко, и незнакомка держала глаза закрытыми.

Илан понял, что нашел комнату, ту самую, на четвертом этаже, в окне которой горел свет, когда он смотрел с улицы. Сейчас он находился в помещении прямо под ней.

Илан был потрясен до глубины души. Он набрал номер 60 на клавиатуре, медленно повернул тумблер и увидел белую дверь в белой стене. Белыми были все четыре стены – белыми и обитыми звукопоглощающей тканью. Илан направил электронный глаз влево и увидел окно с решеткой, до которого пациент не мог дотянуться. Стекло было залеплено пушистым снегом.

Ветер пел свою странную песню, отражаясь от стен, шевелил шторы. Илан потер переносицу. Кто эта женщина? На ум почему-то пришло имя К. Ж. Лоррен, попавшей в клинику в возрасте двадцати лет, девственницы, утверждавшей, что в детстве ее насиловали сектанты. Той самой, что, подобно Жигаксу, страдала раздвоением личности. В отчете, который Моки нашел в архиве клиники, говорилось, что пациентка (ее описывали как девушку с длинными черными волосами) крайне истощена.

Бред какой-то, это было пятнадцать лет назад…

Илан зашел в тупик. Объяснение может быть только одно: медицинский отчет, который Моки читал ему в архиве, подделка. Никакой Ж. К. Лоррен не существовало, ее придумали организаторы игры, чтобы задействовать в следующих заданиях. Возможно, «актриса» должна передать ему новый ключ, который приведет его к очередному заданию. И так до бесконечности…

Что, если его соперники правы, все происходящее – фикция, а женщина – статистка «Паранойи»?

Илан не хотел в это верить. Он уцепился за поступки Жигакса, за фотографии, которые тот сжег в арт-студии. За его описание собаки. За растоптанные на снегу мобильники.

Илан открыл глаза и отшатнулся. Женщина стояла под камерой и смотрела прямо на него. Все лицо у нее было расцарапано, некоторые отметины тянулись от самого лба до подбородка. Создавалось впечатление, что пленница сама себя изуродовала, пытаясь ногтями содрать мясо с костей. Очевидно, смирительную рубашку надели, чтобы не дать несчастной еще больше навредить себе.

А вдруг она настоящая сумасшедшая, пациентка дурдома? Ее могли похитить… Но зачем?

Хотя, с другой стороны, умело наложенный грим…

Пациентка медленно повернула голову направо, потом налево, оскалилась, и Илан заметил крупные желтые зубы. Черные, как два колодца, глаза были окружены глубокими морщинами, так что определить возраст женщины Илан затруднялся. Сколько ей – сорок? Пятьдесят? Скелет в больничной хламиде, с лицом, из которого ушла жизнь. Она плюнула в объектив, не попала, вернулась на кровать и села, приняв позу зародыша. Казалось, что сил у нее осталось на один вздох, она фактически уже перестала существовать.