Чем ниже мы спускались, тем чаще приходилось зажимать нос и выдыхать воздух, чтобы нормализовать давление, терзавшее барабанные перепонки. Подводный пейзаж и пугал, и восхищал. Луч фонаря Брахима скользил по коралловой стене, выхватывая из мрака гигантские колышущиеся папоротники и мадрепоровые плиты невероятной ширины, – казалось, они ждут только появления гостей, чтобы начать грандиозный пир великанов. Я шевелил ластами так осторожно, как будто мы находились в посудной лавке, боясь задеть и разрушить какое-нибудь из этих чудес природы. Щупальца анемонов изгибались, как руки индийских танцовщиц; приглядевшись, можно было различить среди них оцепеневших рыб. И вдруг все завертелось, замельтешило: в луче свете со дна взметнулось облако планктона, и полчища рыб ринулись в расщелины утесов, одетых в красные и сиреневые мхи, у добычи было явно мало шансов ускользнуть. Вот промелькнули три рыбы-зебры: хищницы со встопорщенными плавниками вышли на охоту. Но самое невероятное, что вся эта суета сопровождалась звуками – неумолчным стрекотанием, которого я не слышал во время дневных погружений. Брахим по-прежнему держал мою руку; я бы, наверное, умер, если бы он ее отпустил. Я не спускал глаз с широкого луча, пробивающего тьму. Впереди плыл Марен. Вот он исчез за скальным выступом, и я испуганно вздрогнул. Но тут же понял, что скала просто закругляется. Миг спустя Марен появился снова, но теперь он словно парил над плоской подводной террасой. Брахим потянул меня вниз, и я вдруг ощутил под ногами дно. Он знаком велел мне опуститься на колени, потом, зайдя сзади, обхватил за талию и придавил ногами ко дну мои ласты, не давая двинуться с места. Я замер в позе заложника. И попытался выровнять дыхание, чтобы не втягивать в легкие слишком много воздуха, который потащит вверх. А внезапное всплытие могло оказаться роковым.

Марен находился метрах в пяти от нас. Брахим направлял свою «фару» в его сторону, но не в лицо, чтобы не ослепить. Марен вращался в воде, словно что-то искал. Потом запустил руку в сумку, висевшую у него на плече, и вынул оттуда рыбу.

Вот тогда-то я и увидел ее. Ошибиться было невозможно, я сразу узнал этот стремительный силуэт совершенных очертаний, с мощным хвостом, взбивающим воду. Тело, похожее на торпеду, уравновешивали нагрудные плавники. Акула плыла бесшумно и выглядела такой же свирепой, как в прошлый раз, днем.

Она начала носиться вокруг Марена. Луч фонаря был неподвижен, и огромная рыбина то исчезала в темноте, то возникала из нее – еще более страшная оттого, что ее глаза отражали свет, точно зеркало. У меня сильнее забилось сердце.

Тут подоспела вторая акула, за ней третья, и все они начали сужать круги, едва не задевая Марена: их привлекала рыба, которую он держал в руке. Одна из акул вдруг покинула этот хоровод и выхватила у него добычу, щелкнув челюстями, как зубьями капкана. Я непроизвольно дернулся. Сердце бешено колотилось, а в голове была лишь одна мысль – всплыть. Брахим крепко стиснул меня, пытаясь удержать на месте, луч его «фары» задрожал, и Марен, вероятно, это заметил. Опасность была вполне реальной. Я вспомнил его наставления: акулы наверняка уже почуяли чужака. Брахим еще сильнее сдавил мои плечи, чтобы не дать подняться с колен. Я попытался успокоиться.

Заставил себя думать о Пас и о тебе, сынок. Я рисковал жизнью, но должен был довести игру до конца.

Вскоре около Марена вертелось уже с десяток акул, его почти не было видно за мельтешащими хвостами и плавниками. И тут появилась новая акула, крупнее остальных, и закружила в общем хороводе. Ужасающе прекрасная. В широком луче света блестел ее магнетически пустой, ничего не выражающий взгляд. Один из плавников был изуродован – наверное, зубами соплеменницы или косатки. Марен протянул руку к монстру. Акула скользнула мимо, так близко, что коснулась его, описала круг и вернулась. Марен вытащил из сумки вторую рыбину. Огромная хищница плыла прямо на него, с величественной неспешностью повелительницы этих мест. Я задыхался от страха, мне чудилось, что воздух в баллоне вот-вот кончится. Я боялся приступа астмы, уже распознавал его симптомы. Мне больше ничего не хотелось видеть, только бы всплыть на поверхность. Ноги непроизвольно задергались, но Брахим буквально вдавил меня в песок. Положив свою «фару», он включил обычный фонарь, направил его луч на свое лицо, и я увидел за стеклом маски его глаза. Брахим показал на мой манометр и сделал знак, что все нормально. Я не мог всплыть, я был пригвожден к этой песчаной террасе в окружении подводных скал, я должен был смотреть на эту коралловую арену, где безоружный гладиатор в ластах противостоял стае морских хищников. Первые христиане, растерзанные львами, – вот что напоминала эта сцена. У меня мутилось в голове – может, так начинается кессонная болезнь?

Но то, что я увидел дальше, превосходило человеческое понимание.

Одной рукой Марен прижал акулу к себе, другую положил на ее морду. И акула вдруг замерла. Он водил рукой по ее спине, он гладил ее. И акула была неподвижна. Как домашняя кошка. Только это была «кошка» длиной в два с половиной метра и весом в двести килограммов; «кошка» с челюстями убийцы – но, казалось, она мурлычет в его беззащитных руках. Остальные хищницы все еще сновали вокруг этой пары. Продолжая гладить морду акулы, Марен другой рукой ухватился за спинной плавник. Еще миг – и мощные зубы, точно бритвой, отхватят ему кисть.

Но нет. Марен встал на песок, по-прежнему придерживая акулу за спинной плавник так, чтобы ее тело было параллельно дну; потом легонько потянул за плавник и без всякого усилия поднял ее в вертикальное положение, не отнимая второй руки от морды; акула повиновалась ему, как загипнотизированная.

В свете фонаря акулье брюхо выглядело белым. Иногда луч заслоняло тело другой хищницы, носившейся вокруг этих двоих, будто на карусели. На карусели ужаса и красоты. Слияния реального с необъяснимым.

Последнее, что я увидел, было совсем уж фантасмагорией: застывшая, прямая, акула вертикально стояла в воде, удерживая равновесие на ладони человека.

Ни больше ни меньше.

Прирученный ужас. Безжалостная убийца, которая ест из рук. Чудовище, обратившееся в послушного ребенка по воле другого ребенка, подростка, юноши, увенчанного короной из пузырьков, вырывавшихся из-под маски в его подводное царство.

И я понял те слова Ракима о слухах, ходивших в рыбацкой деревне, – majnun, одержимый.

И я понял, что могло зачаровать Пас: почти невыносимая красота того, что мне довелось увидеть и что довелось увидеть ей.

И я понял, что этот юноша наделен силой, которая нам недоступна, – силой древнего, колдовского искусства.

И я понял, что зачарован так же, как Пас, что не напрасно я преклонил колени перед этим зрелищем, которое не могло, не должно было существовать.

И еще я обнаружил, что дышу ровно и мягко, будто пребываю во власти какого-то невыразимого экстаза. Я больше не ощущал свое тело. Ничто не мешало мне наслаждаться этим мгновением высшего совершенства, абсолюта, укрощенного человеческой лаской.