— Разве вы никогда не были в Вашингтоне?

— Я впервые выбралась за пределы округа Банком.

— Правда?

— Да, сэр. Еще девочкой я читала «Нэшнл джиогрэфик». Мои сестры подтвердили бы вам, что я тосковала по путешествиям, как лошадь, не знавшая узды. Но я и представить себе не могла, что однажды моя мечта осуществится.

— Миссис Браун, вы меня пристыдили. В мою дверь стучится целый мир, а мне хочется лишь одного — сидеть дома.

— Удивительно, — деликатно ответила она, вывязывая крошечный носок.

— Между прочим, вы разбираетесь в жизни лучше, чем большинство этих конгрессменов. Им подавай только Нормана Рокуэлла [199] да мускулистые скульптуры коней, а нового ничего не надо.

— И все равно это не повод, чтобы так разоряться. Отчего они рассердились?

— Вероятно, от страха. Попали в чужую стихию; так думает Том. Они рассчитывали, что придут в галерею и встретят там старых друзей, а их поджидали незнакомцы. Раны красок и сюрреализм. Это их смутило.

— Да, но они не смущаясь объявили картины «антиамериканскими»! Вот чего я не могу понять. Если их написал американец, значит, они американские, так ведь?

— Нет, если верить мистеру Рэнкину и Конгрессу.

И Трумэну: «Если это искусство, то я готтентот». Другие объявили выставку «пошлостью», «бесстыдством», «безумием» и «слащавым пацифизмом». Как ни смешно, договорились даже до «сталинизма» — и это конгрессмены, которые не хуже Сталина душат творческие порывы художников! Выставка перепугала их до смерти. На специальном заседании ее разнесли в пух и прах.

— Надо было забрать Тома с этого унизительного собрания.

— Бедняга, он так старался. Он очень переживает, да?

— Том Кадди относится к этим картинам как вы к своим племянникам, уж поверьте. Если бы умел, он бы связал Уинслоу Хомеру [200] носки. Я это в нем заметил еще по гражданской службе. Переправлять картины и скульптуры в безопасное место — в этом для Тома и заключалась «Америка прекрасная» [201] . И патриотизм.

— Что ж, Бог в помощь.

Аминь. Теперь же Тому пришлось выслушать заявление Конгресса, будто несчастные холсты и краски представляют опасность для всего западного мира. Наши лучшие художники — угроза. Одного даже осудили за то, что он уговорил Рузвельта прийти на помощь Советскому Союзу и Великобритании, после того как Гитлер напал на Россию. Хотя Рузвельт так и поступил.

Звон вязальных спиц, шорох шин по прелой листве. В ромбе пространства внутри автомобиля на удивление спокойно, точно в домике, несущемся сквозь тоннель темноты. Миссис Браун довязала носок и снова заговорила:

— Не все картины было трудно понять. Встречались и очень простые. Мне показалось, что сильнее всего публику разозлили те, на которых изображены кладбища и многоквартирные дома. Гораздо больше других, похожих на брызги красок.

— Гульельми и иже с ним.

— Почему вы так думаете?

— Конгресс обязан делать вид, будто все в порядке. Выставка должна была объехать весь мир. Нельзя же допустить, чтобы иностранцы видели, что у нас цветет расовая дискриминация и стоят ветхие лачуги.

— Господи боже мой, мистер Шеперд, да вся Европа лежит в руинах. В новостях передают, что в Берлине вырыли две тысячи могил для тех, кто к весне умрет от голода.

В темноте, словно два ярких глаза, вспыхнули фары встречной машины.

— Пришлось копать, пока земля не замерзла, — добавила миссис Браун.

— Я понял.

— И в Лондоне не лучше. Я читала, что там на каждого члена семьи положено всего-навсего четыре унции пряжи и два ярда ткани в год. Они, наверно, ходят совсем раздетые. Что дурного в том, что тамошние жители узнают о наших бедах?

— Пять лет военной цензуры дают о себе знать. Привычка — вторая натура. Мы мастерски научились делать вид, что у нас все в полном порядке. Вы разве не согласны?

— С чем?

— Что опасно показывать свои слабые места. У Джерри и Токийской Розы [202] ушки на макушке. Болтать — врагу помогать.

— Так было раньше. Но война окончилась.

— Верно. Но если благодаря ей картины будут радовать глаз, а люди перестанут ныть, то, пожалуй, у них возникнет соблазн воевать каждые пять лет.