— Как вам не стыдно, мистер Шеперд! Это не повод для шуток. Нельзя же все время повторять, что в стране все прекрасно. Потому что, сэр, между нами говоря, это совсем не так. — Спицы лязгали в темноте; должно быть, миссис Браун вела узор на ощупь.

— Помните первый совет, который вы мне дали?

Она задумалась.

— Вы про тушеное мясо в пансионе миссис Битл?

— Нет, про книги.

— Никогда я вам ничего не советовала.

— Советовали. В самом первом письме. Вы упомянули, что Том Вулф угодил в переделку, потому что разболтал ашвиллские сплетни, а мне хватило ума перенести действие в Мексику. И вот что вы сказали: людям нравится читать о грехах и ошибках, лишь бы не о своих собственных.

— Но это же не значит, что нужно вообще их не замечать, — возразила миссис Браун. — Что антиамериканского в картине, на которой изображена печаль?

— Не знаю. Но власти не хотят видеть волны в тихой заводи родины.

На несколько минут миссис Браун сосредоточилась на носке, старательно храня молчание, но в конце концов не выдержала:

— Если стоишь в куче навоза, кто-то должен признаться, что она воняет. А конгрессмены уверяют нас, будто это не выгребная яма, а луг с лютиками. И художников заставляют врать.

— Хорошо, но что если обязанность художника — всего лишь развлекать публику? Отвлекать от вони, называя выгребную яму лугом. Что в этом дурного?

— Тогда никто не выберется из этой кучи. Вот что плохо. Так и будут стоять по колено в навозе, наперебой нахваливая лютики.

— Я пишу исторические романы. Не хочу вас разочаровывать, но луга с лютиками как раз по моей части.

— Чушь. Не думаете же вы, мистер Шеперд, что я вас плохо знаю?

— Хорошо ли вы меня знаете? Пожалуй, да. Неплохо.

— Именно так. Вы добрее к детям, чем их собственные родители. Вы берете в дом уличных кошек, даже самых паршивых. Вас огорчает дискриминация негров. Вы читаете больше газет, чем сам мистер Херст, хотя все, о чем они пишут, вас бесконечно раздражает. Но вы упорно стараетесь отыскать в этой грязи хоть одну жемчужину. Известие о победе простых людей или о падении тирана.

— Это все?

— Почти. Еще я полагаю, что вы поддерживаете профсоюзы.

— Браво, миссис Браун. Вы читаете меня как книгу.

Даже в темноте я почувствовал ее пристальный строгий взгляд, ее опасную силу. Все-таки у нее в руках были спицы.

— Есть ли на обложке ваша фотография или нет, это дела не меняет. Все равно вы видны как на ладони. Ваш первый роман — об ужасах войны, и это заметили все. А теперь богатые благодаря ему набивают карманы, а бедняки заливаются слезами.

— Понятно.

— Вам нечего стыдиться, мистер Шеперд. Ваши слова — это ваши дети. Не бросайте их. Лучше гордо встаньте и признайтесь: «Они мои!»

Вскоре мы проехали длинный тоннель в маленькой Швейцарии. Там было темнее, чем снаружи, в иссиня-черной ночной мгле, — точно в подводной пещере. Вязанье лежало у миссис Браун на коленях; странный синий моток пряжи с торчащими спицами, похожий на диковинное животное, которое у нее не осталось сил гладить. У пансиона миссис Битл мы попрощались, но до той поры больше не обмолвились словом. Похоже, и водитель, и пассажир берегли силы, чтобы сквозь ветер и дождь разглядеть дорогу.

Пришло долгожданное письмо от Фриды; открывал трясущимися руками. Страх и восторг тело выражает одинаково. Операция прошла относительно успешно, и это хорошо, хотя боль пока не утихает. Красавчик испанец, с которым Фрида познакомилась в Нью-Йорке, похоже, оказался неплохим лекарством, прочной трибуной, с которой можно все и всем простить. При этом письмо пестрело грамматическими ошибками, так что было трудно читать. Написано в день рождения Льва, годовщину Октябрьской революции, но ни о том ни о другом ни слова. Никаких красных гвоздик на столе в память о былой любви, viejo и демократическом социализме. Диего окончательно примкнул к сталинистам. А Фрида, видимо, окончательно пристрастилась к морфию.

Подарок: вязаные перчатки из мягкой серой шерсти. Удивительное ощущение — натянуть их на пальцы и почувствовать, что каждый идеально помещается в отведенное ему место.

— Я заметила, что у вас нет перчаток, — пояснила миссис Браун. — Или же вы их не носите. И подумала, что, наверно, в Мексике они не нужны.

— Я купил уже три пары с тех пор, как переехал сюда, и все они мне малы. В них руки как утиные лапы — с перепонками.

— Я догадалась. Ваши пальцы почти в два раза длиннее, чем у остальных смертных.