Мистер Шеперд. Да. Но это лишь отрывок из романа.

Мистер Равеннер. Мистер Шеперд, я задал вам простой вопрос. Эти слова написали вы? Отвечайте, да или нет.

Мистер Шеперд. Да. Это мои слова.

Мистер Равеннер. Мистер Вуд, господа, у меня больше нет вопросов. Заседание окончено.

Самое важное в истории — та часть, которую не знаешь. Он часто это повторял. Я бы не удивилась, если бы он попросил высечь это на своем надгробии (будь у него надгробие). Вот видите. Рассказ окончен, но еще многое предстоит выяснить.

Думаешь, что надежды нет. Что книга сожжена. Но остаются слова. В этом случае дважды, сперва в Мексике, когда все его дневники и черновики, которые после убийства конфисковала полиция, чтобы уничтожить, случайно уцелели, и потом, когда он отдал мне все на сожжение, но я ничего не сожгла. Веришь, что жизнь кончена, но газетчики бессильны положить ей конец, сколько бы раз они это ни повторили. Раньше смерти не умрешь, а жизнь свое возьмет.

Теперь о спасении, или о жизни. Перейду прямо к делу. Во-первых, дневники. Как вы догадались, несмотря на его просьбу, я их тогда не сожгла. Он сказал, что я могу по-прежнему работать у него при условии, что мы уничтожим все слова; если хотите, всю его жизнь. Я понимаю, что он собирался сделать в тот день и почему. Он считал, что эти записи — улики, за которые его могут послать на виселицу. Но я верила, что все обернется иначе, что это доказательство его правоты. Я понятия не имела, что в этих блокнотах, но я знала мистера Шеперда.

В тот день я взяла все, что он собрал с полок, и, пока он наверху проверял, не осталось ли еще чего, засунула в большую кожаную сумку для писем. Сердце выскакивало у меня из груди; я не привыкла лгать. Но в тот день все же решилась. Когда он выглянул во двор, я почти закончила. Видели бы вы, что я бросила в ту бочку из-под дегтя: ненужные бумаги, рекламные приложения к газетам, целую корзину мусора из-под моего стола и так далее. И еще несколько гадких писем. Туда им и дорога.

Дневники мистера Шеперда я унесла к миссис Битл и спрятала в коробке с пряжей в платяном шкафу. Пускай сыщики приходят и обыскивают мою комнату, думала я. Им в голову не придет сунуть нос в коробку с нитками и спицами. Скорее всего, они просто не обратят на нее внимания. Я решила, что подержу их у себя до тех пор, пока мистер Шеперд не передумает. Или пока не потребуется доказательство, что он не сделал ничего дурного. Такой день не настал, хотя я по-прежнему не знаю, о чем он писал в тех блокнотах. Будь он жив, я никогда бы не отважилась прочесть его дневники.

Я не открывала их до возвращения из Мексики. Сперва у меня хватило духу лишь мельком заглянуть в блокнот, чтобы проверить даты и уточнить кое-какие сведения для достойного некролога. Но, разумеется, из этой затеи ничего не вышло, журналисты накропали собственный, так что мое любопытство долгое время оставалось неоправданным. Я время от времени просматривала дневники — страницу за страницей. Я то и дело возвращалась к ним, понимая, что эти записи не предназначены для моих глаз, и все же читала их. У меня было на то немало причин. Думаю, некоторые из них теперь ясны.

Поехать в Мексику предложила я. Правда, после того, как все обернулось, я предпочла об этом не распространяться. Но в тот момент, когда я это предложила, иного пути не было. После процесса он перестал писать — сказал, что навсегда. Вместо этого купил телевизор и целыми днями смотрел всякую ерунду. В четыре показывают «Мука на Луне» и так далее. Я по-прежнему приходила два раза в неделю, но на письма и отвечать не стоило. Меня заботили не его деньги: я нашла другую работу. Я могла бы оставить его, но боялась.

Однажды, разглядывая рекламное объявление, он заявил, что ему противно то, как теперь выглядит Америка. Диваны и кресла на маленьких заостренных ножках. Как женщина на высоких каблуках, добавил он, которая улыбается, хотя у нее ужасно болит спина. А эти лампы на столбах с металлическими абажурами воронкой! Кажется, будто тебя сейчас посадят на электрический стул. Ему не хватало красоты.

Я спросила, почему бы тогда не съездить в Мексику; пожалуй, она приятнее глазу. Он ответил, что поедет, если я поеду с ним. Думал, что я отстану. Но я согласилась: «Хорошо, сейчас позвоню в аэропорт». Что меня дернуло? Не знаю.

Он тогда уже очень изменился, даже внешне. Внутренний свет, который прежде горел в нем каждый божий день, потух. Мистер Шеперд целыми днями просиживал в кресле в старых серых брюках из фланели, курил и не отрываясь смотрел телевизор. Передавали «Капитана Видео», какую-то историю про подводную банду воров. Эла Ходжа схватили за горло и хотели утопить. Я спросила, поедем ли мы снова в Мериду: вроде бы ему там понравилось. Он ответил — нет, на Исла-Пиксол. Хотел понырять в океане; в детстве он это очень любил. Теперь я понимаю, что это был решающий момент. Учитывая все, что произошло. Я ни о чем не догадывалась. В отличие от него. Наверняка он отдавал себе отчет в том, что происходит.