Снаружи рынка стоят прилавки с изделиями из кожи, чайниками и всякой всячиной для тех, у кого в кармане завалялась монета-другая. Промтовары продают снаружи рынка, еду — внутри. У входа в мясной ряд стоят точильщики с огромными голыми ручищами. Торговцы в белых фартуках катят с пристани полные тележки устриц. У cilindro [103] нет одного уха; обезьянка в синей шапочке танцует под звуки его шарманки. Женщины продают инжир и розы, яйца и сосиски, сыр и цыплят, освежеванных кроликов, даже живых птиц в клетках, как на рынке в Койоакане. Одна предлагает conejillos de Indias [104] . Борзой говорит, что здесь их называют не индейскими кроликами, а морскими свинками. Почему — толком не объяснил, но согласился, что эти животные похожи скорее на кроликов, чем на свиней.

Сегодня утром Борзой заявил кухарке, что для походов на рынок ему нужен помощник. Помилуйте, сказал он, мне одному не унести все, что вы просите. Первым делом ему было нужно зайти в Атлантическую и Тихоокеанскую чайную компанию, которую он называет «А и Т»; там продают не только чай. Каждую субботу оттуда в ящиках на телеге привозят в академию недельный запас риса, говядины, муки, кофе и еще полсотни продуктов. Если требуется что-то сверх этого списка, в контору отправляют посыльного: лавочникам нужен помощник, чтобы все упаковать. Остальное докупают на рынке. За покупками ходит Борзой, а теперь и его помощник Панчо Вилья.

Дорога до «А и Т» отняла несколько часов. По пути непременно надо взглянуть на кучу классных штук, покормить собак, похлопать по плечу друзей. Поглазеть на иссиня-черных рабочих, копающих канаву длиной с Пенсильвания-авеню. Откуда они взялись?

— Из Африки, ясное дело, — ответил Борзой.

— Они приехали сюда из самой Африки, чтобы рыть ямы?

— Вот придурок. Нет, раньше они были рабами. Потом Эйб Линкольн их освободил. Ты что, никогда не слышал о рабах?

— Слышал. Но не о таких. В Мексике их нет.

«Придурок» — это pendejo [105] . Но зато Борзой отвечает на вопросы, которые другим ребятам не задашь. Тем черным мужчинам и их женам запрещено делать здесь покупки и ездить на трамвае, сказал он, таков закон. Им даже нельзя зайти пообедать в кафе. Если кому-то из рабочих, которые копают канаву на Пенсильвания-авеню, захочется отлить или попить воды, ему придется пройти две мили до Седьмой улицы и там поискать кафе, где ему разрешат сходить в туалет или дотронуться до стакана.

До чего все это странно. Нет ничего необычного в том, чтобы быть слугой и получать гроши. Всех богачей Мексики в детстве растили слуги. Но они пили из того же кувшина, из которого наполняли стакан хозяина, и ходили в тот же ночной горшок, еще теплый от мочи их patr'on [106] . В Мексике никому и в голову бы не пришло, что эти две струи смешивать недопустимо.

Школа закрывается на две недели на пасхальные каникулы. Конец семестра не за горами, а там и лето. Большинство ребят разъедутся по домам, но не все. Некоторые останутся исправлять оценки по математике и в поте лица повторять историю Виргинии в июльскую жару. Жить в провонявшем носками дортуаре, а не с отцом. Он это четко объяснил в письме, в котором приглашал погостить, пока школа закрыта на пасхальные каникулы. Это будет здорово, писал он, погостишь у своего старика. И продлится это «здорово» две недели, но никак не все лето.

Считать дни от субботы до субботы; остальное неважно. Поход на рынок с Билли Бурзаем. Остаток недели тянется вяло, словно в полусне.

В письме отец ни словом не упомянул о своей даме. Должно быть, она покидала его квартиру в спешке, чтобы освободить место Пасхальному Гостю, Отец тайком с ней обедает. Батарею в ванной, точно паутина, облепили серовато-коричневые чулки; с бюро предательски подмигивает губная помада. Почему он ее прячет? Неужели не знает про ухажеров матери? Послушал бы он, что творится по ночам за стенкой, в ее спальне, если думает, что сын незнаком с постельными утехами и прочей поросячьей возней.

А может, боится, что о даме пронюхают в Мексике: ему это невыгодно. Они с матерью до сих пор не развелись из-за мексиканской бумажной волокиты. При слове «развод» он так кривится, словно оно набило ему оскомину. Имя матери произносит с таким видом, будто поминает Господа всуе. Иногда равнодушно говорит «Мексика», и слово это абсолютно бесцветно. Как стена, которую забыли покрасить.

Экскурсия в Музей с Идеальным Отцом. Трескучие морозы сменились палящим зноем; где-то между этим, по слухам, цвели вишни. В трамваях давка, все прижаты друг к другу — мужчины в белых льняных костюмах, девушки в матросских платьях и фетровых шляпках. Пот здесь пахнет иначе. Об этом тоже мог бы написать Кортес: ваше императорское величество, пот северян нестерпимо воняет. Наверное, потому что они так укутаны. Белый пиджак болтается на отце и с каждой минутой теряет свежесть, как луноцветы в саду на Исла-Пиксол.

Музей называется «Смитсоновский» — кирпичный замок со шкурами и чучелами особей всех видов, кроме нашего. Почему бы не добавить сюда несколько человек? Отец рассмеялся этим словам, как будто играл спектакль перед зрителями. Настроение у него изменилось. Теперь он, похоже, склонен воспринимать сына как шутку, а не серьезное оскорбление. В музее оказались залы с экспонатами из Теночтитлана и других древних мексиканских городов, чудесными изделиями из золота, которые Кортес не удосужился увезти. Вместо этого они очутились в Вашингтоне.