— Что нас не убьет, то покалечит, — приговаривает Борзой, надраивая на кухне кастрюли.

Президент Гувер попросил у министра финансов пять центов, чтобы позвонить другу. «Вот вам десять, — ответил министр Меллон. — Позвоните обоим».

Если верить Борзому, два миллиона американцев оказались на улице. Половина, должно быть, мальчишки, которым не повезло драить кастрюли за гроши и еду. Или фермеры. Радиомастера, учителя, няньки, а может, выпускники, которым нигде не нашлось работы. «Просто сердце кровью обливается», — признается Борзой. Он то злится из-за принятого Конгрессом закона о пособиях беднякам, то переживает из-за политики президента, потому что это Беспрецедентный Грабеж Казны. Так гласят заголовки новостей. Гувер утверждает, будто в стране не кризис, а депрессия: все погрузились в уныние и жалеют себя. Если нытики встряхнутся и улыбнутся, все тут же наладится.

На лето остались только двадцать два курсанта, и большинство живет дома. На двух крайних койках в длинной гулкой казарме только Борзой и Панчо Вилья; все остальные кровати пустуют. Ощущение как в больнице после эпидемии чумы.

У Борзого есть друг, который живет в лагере Армии вознаграждения. Никки Анджелино, двоюродный брат матери из Пенсильвании. Иногда Никки можно застать в палаточном городке, иногда нет. Там уйма народу, причем обитатели картонных хижин постоянно переходят с места на место. Впрочем, Никки Анджелино в лагере все знают. Он прославился тем, что, никем не пойманный, перелез через ограду Белого дома и оставил на пороге подарок Гуверу: медали за Аргоннское сражение и фотокарточку своей семьи. У Анджелино есть девушка, которую он называет женой, но в тонком коротком платье она выглядит совсем девчонкой. Чтобы прикрыть грудь, даже в жару носит ворованный зеленый свитер. Ребенка заворачивает в старые рубашки, порванные на пеленки. Он родился месяц назад, здесь, в лагере. Девушка не любит об этом говорить.

Сначала в нос бросается запах Армии вознаграждения: в лагере пахнет едой и испражнениями. Фу! От Борзого тут же прилетает подзатыльник.

— А что такого? Здесь воняет!

— Ничего, — в лагере Борзой легко раздражается.

— Что — ничего? Ты меня ударил!

— Ты сказал фу. Здесь тысячи людей, которые служили твоей родине.

— Моя родина — Мексика.

— Пошел к черту.

— Хорошо, они служили нашей родине.

— Здесь их жены и дети, им некуда пойти, не на что жить. Все, что им нужно, — чтобы правительство выплатило обещанное. А ты говоришь — фу.

— Что поделать, дерьмо воняет. Даже если оно из задницы героя.

— Знаешь, что пишут в газетах? Что демонстранты якобы недовольны уже полученными пособиями, хотя эти выплаты в семь-восемь раз выше, чем в других странах. Черным по белому в чертовой «Нью-Йорк таймс».

— Разве они уже что-то получили?

— Ничего. Как демобилизовались, гроша медного не видели.

— Почему же газеты пишут по-другому, если это ложь?

— Вот олух. Если президент лжет, то с какой стати газетам говорить правду? — Борзой нахмурился, высматривая в толпе Никки.

— Как может правительство отказаться платить, если они служили?

— Им выдали сертификаты ветеранов иностранных войн. Их нужно обналичить. А теперь из-за банковского кризиса им придется ждать еще десять лет. Когда их посылали на фронт, уговор был другой. Если Конгресс не может заплатить солдатам, нечего было объявлять фрицам войну.

— Логично.

— Видишь тех двоих за фургоном с хлебом? Они из ведомства по делам ветеранов, проверяют документы тех, кто пришел за бесплатным хлебом. Впрочем, они все равно никого не прогоняют. Говорят, что точно девяносто четыре процента.

— Что — точно девяносто четыре процента? Что твой старик и есть твой отец?

— Вот идиот. Я вчера с ними разговаривал. Это количество людей, у которых на руках документы о демобилизации из армии или с флота. Ну и жены ветеранов, у которых есть документы. Каждый пятый — инвалид.

Борзой решил поискать в районе складов. Семейные потихоньку перебираются со всем выводком туда, в старые кирпичные корпуса на Пенсильвания-авеню, — обживают дома, предназначенные на слом. Почти на каждом складском окне вывешены сине-белые флаги белья. Из распахнутых больших дверей навстречу гостям несутся дети — и запахи: еда, капуста, прелая обувь. Борзой пошел по Пенсильвания-авеню за фургоном с хлебом, надеясь отыскать Никки в толпе, облепившей грузовик.

Хлеб привозят из пекарни в Нью-Йорке, пояснил он; несколько ветеранов, у которых есть работа, покупают его в складчину и бесплатно посылают сюда. Несмотря на то что в газетах обитателей лагеря называют бунтовщиками. Помогать бунтовщикам непатриотично. Очутись здесь репортер, он бы понял, что бунтом и не пахнет. Здесь только Ник Анджелино, перемахнувший через забор, чтобы оставить на пороге фотографию своего ребенка.

Наконец показался Анджелино с буханкой хлеба и запеленутым младенцем размером с эту буханку. Он хотел было махнуть рукой, но побоялся выронить либо хлеб, либо ребенка. Борзой поспешил ему навстречу. Он обожает слушать рассказы Ника о стрелках в окопах, о газовой атаке и о том, как слепли солдаты. Аргоннский лес — словно фантастическая история, которую вместе пережили все эти люди, и в конце концов она привела их сюда.

Лето перевалило за середину. Вскоре армия мальчишек вернется и снова захватит школу, наполняя коридоры шумом. А пока дортуар — по-прежнему лагерь двух бродяг с товарняка. Борзой притворяется нищим, вывесив флаги Гувера, то бишь вывернув наружу пустые карманы. Иногда в шутку накрывается гуверовскими одеялами, то есть газетами. В жару сидит на койке в чем мать родила, поигрывая мускулами, как борец, и полночи что-то рассказывает, покуривая сигареты, которые стащил из офицерской столовой.