— И что ты думаешь об этой кухне?

Пауза, чтобы угадать правильный ответ. Всем известно, как любит этот дом художник; ошибиться с ответом смерти подобно. Такое чувство, будто снова очутился в академии, только сменилось начальство.

— Все в один голос утверждают, что это выдающийся дом, сеньора.

— Дай им волю, они скажут, что навоз цветами пахнет, — заключила королева, — только бы угодить дуракам.

— А что вы думаете, сеньора?

Королева бросила хмурый взгляд на белую стену и окно в металлической раме.

— Баухаус, — рявкнула она так, что показалось, будто дважды пролаяла собака. — Чудовищно, правда? Как ты вообще помещаешься на кухне?

— Так же как вы в уборной. Кухня прямо под ней, того же размера.

— Но ты меня в два раза больше!

— Действительно, стоя посередине кухни, можно дотронуться до всех четырех стен.

— Этот pendejo Хуан О’Горман [117] выпендрился, модернист чертов. Не знаю, о чем они с Диего думали. Дом похож на больницу. — Она обвела комнату унизанной кольцами рукой. — А лестницы! Чтобы подняться к этому дурацкому мостику и добраться до Диего, мне приходится вылезать в окно и идти маленькими шажками по стене дома, как акробату. Ну что за идиотизм! Клянусь жизнью, он того не стоит, chulito [118] . Так как тебя зовут? Скажи еще раз, обещаю, что постараюсь запомнить.

— Гаррисон. Шеперд.

— О Господи. Нет, я не стану тебя так называть. Напомни, как тебя зовет Диего?

— Сдобная Булочка.

— Подмастерья не очень-то добры к мальчишкам, которые смешивают штукатурку. Да ты и сам это знаешь. Но честное слово, Харриззон! Звучит так, будто кого-то душат. Что это за имя?

— Был такой президент, сеньора.

— Где? В какой-нибудь дыре, где не хватает кислорода?

— В Соединенных Штатах.

— Ну, так оно и есть.

Значит, теперь придется выслушивать недовольство еще одной страной. Родина матери, родина отца, а больше ничего и нет. Лучше молча составить тарелки на поднос. Через две минуты Сезар с Олундой подерутся за объедки.

— Значит, ты из Гринголандии, — настаивала королева.

— Да, сеньора, я там родился. Мой отец — гражданин Америки. Мать отправила меня туда учиться, но ничего не вышло.

— Отчего же?

Похоже, экзамен подходит к концу. Надо ухватиться за эту последнюю надежду на спасение.

— Меня выгнали из школы.

— Вот как?

Сработало: даже ленты в ее косах с любопытством подались вперед. Куклы вытаращили глаза.

— Почему тебя выгнали, chulito?

— Был скандал.

— Из-за чего?

— Из-за другого ученика.

— Другого ученика — и?.. — Ее волосы буквально встали дыбом.

— Conducta ins'olita. Непристойного поведения. Больше ничего не могу сказать, сеньора. Если вы узнаете всю правду, то вышвырнете меня на улицу.

Королева с улыбкой скрестила руки на груди:

— Вот так я и буду тебя звать — Инсолито [119] .

Экзамен выдержан с отличием. Награда — потенциальный союзник в этом невозможном доме.

Спустя недели, проведенные в постели, когда королева питалась лишь воздухом да розовыми бананами, она наконец-то встала. Сошла вниз по лестнице, вся в лентах и оборках, как на День всех святых в Оахаке, чтобы занять законное место в доме и терроризировать прислугу. Объявила, что завтра на Праздник трех королей соберется сотня гостей. Позже уточнила: «На самом деле всего шестнадцать, но на всякий случай готовь на сотню». Чалупас [120] , флаутас [121] , тако [122] , gaznates [123] и миндальные пирожные. Столовая — единственное место, где Канделария и Олунда могут усесться резать овощи, не рискуя выколоть друг другу глаз. И rosca; хозяйка завизжала, вспомнив об этом: «Скажи Сезару, чтобы отвез тебя в город за rosca, а то здесь, в Сан-Ангеле, их уже не осталось ни в одной пекарне». Но Канделария успокоила ее, что все есть: «Парень умеет печь кексы».

Сеньора раскрыла рот от изумления, как будто к ней в дом заявилась рыба в фартуке.

— Я так и знала, Инсолито, ты тот еще чудак. Парень, которые умеет печь rosca.

— Эй, чудак, иди наверх и принеси мне миску, — закатив глаза, велела Олунда. Она больше всех возражала против того, чтобы печь rosca. (Слишком хлопотно. Слишком тесно.) Потом настаивала, что нет Пильцинтекутли, чтобы спрятать в пирог. Когда Канделария достала из ящика фарфоровую статуэтку, Олунда стремительно вышла из комнаты. Сам младенец Иисус ополчился на нее.

Новый год перевернул все в доме кверху дном. Хозяйка развешивает на окнах в стиле баухаус яркие бумажные флажки, трепещущие на ветру, и дом смущается, как простая девчонка, переборщившая с косметикой. Головы ацтекских божков ее мужа королева украсила красными гвоздиками, превратив в алтари, и накрыла на стол, как священники готовят табернакль: извлекла из комода и благоговейно расправила белую кружевную скатерть из Агуаскальентеса, на нее кончиками пальцев, точно благословляя, поставила синие и желтые тарелки, а за ними пришел черед столового серебра бабушки Кало. В завершении водрузила посередине стола нечто вроде скульптуры из цветов и фруктов: гранаты, бананы, питахайя — все подобрано по форме и цвету. Сегодня утром хозяйка заканчивала приготовления, как вдруг в комнату прошмыгнула обезьянка и схватила со стола бананы. Королева закричала во все горло и побежала за мартышкой во двор, размахивая веткой мимозы, которой украшала композицию посередине: «Противный ребенок!»