Собакам стоит остерегаться Олунды. Хозяйка в конце концов вернулась. Перебралась обратно вместе со своей мебелью и странными коллекциями, втиснутыми в комнаты над кухней. Чтобы занести ее кровать по лестнице и просунуть в узкий дверной проем, не разбив стеклянной стены, потребовалась ювелирная точность. Канделария и Олунда ходили помочь и вернулись с волосами дыбом. Клянутся, что у хозяйки ручная обезьянка. Она прячется, а потом, когда несешь в студию еду, прыгает тебе на спину. Олунда забрала свою кровать из маленькой гостиной под кухней: хозяйка хочет устроить там столовую. Все равно Олунда скорее согласится спать в прачечной в подвале. И дело не только в мартышке. Характер у маленькой хозяйки точь-в-точь как у матери.

Комната слуг во дворе — пожалуй, самое безопасное место, даже с Пердуном Сезаром в качестве соседа. Он утверждает, что изначально этот домик предназначался не для слуг: его построили в углу двора как гараж для машины, но художник решил ставить автомобиль снаружи, на улице Альтависта, чтобы освободить место для водителя. Сезар пояснил, что архитектор не запланировал комнат для водителя и слуги, потому что он коммунист, как и художник. Олунда это подтверждает. Они говорят, что дом был задуман как революционный, свободный от классовой борьбы, а комнат для прислуги нет, потому что хозяева отрицают прачек и поваров.

В самом деле, зачем им слуги? Вполне достаточно выстиранного белья, чистых полов и enchiladas tapatias.

Она сидела на троне — своем месте во главе обеденного стола из красного дерева. Уму непостижимо, как ей удалось втиснуть в эту комнатушку мебель своих родителей, включая буфет для посуды. Старинные резные стулья так велики, что королева кажется маленькой как ребенок, болтает ногами под гофрированными юбками, не доставая до пола. Она была не в духе, чихала, куталась в красную шаль и царапала какие-то имена в гроссбухе, в который намерена вносить траты и доходы от продажи картин мужа. Еще одно дело, которым после переезда хозяйка решила заняться вместо Олунды. Теперь всех записывают в гроссбух, в том числе и нового мальчишку-повара и сумму его жалованья.

— Харриззон Чепхарт! — проговорила хозяйка, схватившись за горло, точно подавилась куриной костью. — Тебя действительно так зовут?

— Немногие, сеньора. По-английски мое имя звучит лучше.

— Я и сказала по-английски!

— Простите, сеньора.

Она по-прежнему больна и лежит в постели; Олунда говорит, хоть хозяйке и двадцать пять, но болячек на все девяносто. Сейчас ее донимают почки и нога. Тем не менее она сидела, откинувшись на подушки, разодетая, как индейская невеста: блузка с кружевной манжеткой, красные губы, серьги, по меньшей мере одно кольцо на каждом пальце и корона заплетенных лентами кос вокруг головы. Но выглядела при этом полумертвой и отрешенно смотрела в окошки под потолком. Ее спальня похожа на бетонную коробку немногим более размеров кровати.

— Сеньора, простите за беспокойство. Олунда послала меня, чтобы забрать тарелки после обеда.

— Неудивительно, что она не пришла сама: ей стыдно за эту jocoque [114] — Она подняла взгляд. — Олунда La Rotunda [115] . Ее по-прежнему так дразнят?

— Нет, сеньора. Если хотят жить.

— Как она умудрилась так растолстеть на своей готовке? Посмотри на меня. Я таю на глазах.

— Все дело в гренках с сиропом.

Королева недоуменно насупилась.

— А тебя, доходяга, как зовут?

— В первый раз мое имя вам не понравилось. Когда вы записали его в гроссбух.

— Черт, ну точно. Ты тот самый. Непроизносимый. — Казалось, она проснулась и села в кровати. Когда она смотрит на вас, ее глаза под густыми бровями похожи на два горящих уголька в камине. — Как тебя зовет Диего?

— Muchacho, смешай штукатурку! Muchacho, неси обед!

Она рассмеялась. Получилось похоже: у хозяина очень выразительные глаза, и когда он кричит, широко их раскрывает и наклоняется вперед.

— Так ты смешиваешь штукатурку Диего на обед?

— Нет, что вы, сеньора, никогда. Честное слово. Он взял меня сперва как подмастерье, чтобы мешать штукатурку, а через несколько месяцев перевел сюда, на кухню.

— Почему? — Она вскинула голову, как красавица кукла, сидящая на подушках. Кстати, одна из многих. На полке за кроватью полно тряпичных и фарфоровых кукол. И все они, как сама хозяйка, казалось, разоделись для вечеринки, которая обещает быть шумной.

— Ему нравятся мои pan dulce и blandas, сеньора. Я хорошо управляюсь с мягким тестом. Когда я мешал штукатурку, остальные подмастерья называли меня Сдобной Булочкой.

— Ты ухитряешься печь blandas в этом доме? На этой дурацкой крошечной кухоньке с fuego el'ectrico [116] ? Да ты просто сын Божий. Скажи Олунде, что теперь ты отвечаешь за все.

— Едва ли она этому обрадуется.