— Но как художнику набраться жизненного опыта?

— Я тебе скажу, Соли. Он должен натереть душу о жизнь. Поработай несколько месяцев на медном руднике или на фабрике, где шьют рубашки. Питайся омерзительными жирными тако — просто для опыта. Переспи с несколькими мексиканскими парнями.

— Спасибо за совет. Вы-то, кажется, предпочитаете иностранцев.

— Я — другое дело. Я уже все перепробовала; для этих костей не осталось ничего, кроме могилы. — Она осушила бокал. — Ты злишься на меня. Почему?

— Боже мой, неужели непонятно? Потому что вы обходитесь со мной как с ребенком.

Фрида изумилась.

— Я понимаю, я не такая важная особа, как вы. Или тот же Ван. Но иногда на службе у вас с Диего я даже не чувствую себя человеком. Я мышь, которая путается под ногами у великанов, страшась, как бы на нее не наступили.

— Если я с тобой не флиртую, ты должен воспринимать это как комплимент. Быть может, я не всегда уважаю себя, но мужчин я не уважаю вовсе. Они как цветы — яркие, разноцветные, пробуждающие желание. Рвешь их — и бросаешь на землю. А тебя я уважаю. И всегда уважала. С тех самых пор, как впервые тебя увидела.

— Вы даже не помните, когда это было. За несколько лет до того, как я стал работать у вас в доме. В день вашего рождения.

— На рынке Мелькор, — она склонила голову набок, но ничуть не смутилась и не улыбнулась. — Ты предложил мне помочь донести мешок с кукурузой. Я ответила, что любой волен смастерить из штанов воздушного змея.

Фрида — сущее чудо или же ловкая обманщица. Великолепный и страшный друг. Предсказывает неизведанное. Второй такой нет и никогда не будет.

— Я одобряю твой выбор, Соли.

— Какой еще выбор?

— Кортес и ацтеки. Напиши подлинную историю Мексики. Мне кажется, ты прав. Нужно заставить немую культуру заговорить, облечь этих скучных героев в плоть и кровь.

— Вы так считаете?

— Что толку делать вид, будто история — это чертова «Одиссея» Гомера?

Над головой качнулась ветка; ярко-красная птица — того же оттенка, что и цветы софоры, — опустилась на дерево, чуть отдохнула и улетела прочь. Фрида собрала остатки обеда.

— Хорошо, что мы сегодня поговорили. У нас не так-то много времени.

— В каком смысле?

— Мне надо готовиться к выставке. У меня будет настоящая выставка, только из моих картин. Представляешь?

— Это замечательно.

— Что ты, Соли, мне так страшно! Как будто я все это время лежала голая в ванне, разглядывая собственные курчавые pendejos [163] , а теперь на меня сквозь занавеску таращится сотня людей и аплодирует.

— Ничего себе. И когда же выставка?

— Дело не в том когда. Главное — где! В Нью-Йорке. Поеду в конце лета. Выставка открывается в октябре, а после нее будет еще одна, в Париже. Если хочешь знать, выставку в Париже затеял месье Поэт с Львиной Гривой. Андре. Надо, наверно, быть с ним добрее. А, ладно. — Казалось, Фрида задыхалась.

— Что с вами?

— Пожалуй, я немного волнуюсь. Все-так надолго оставляю Диего. И всех, но его в другом смысле.

— Поверить не могу. Вы с жабой жить друг без друга не можете.

— Вот и посмотрим. Вообще-то перед отъездом я хотела бы кое-что исправить.

Она откинулась на спину и закрыла глаза. Спустя минуту спросила:

— А откуда ты знаешь, что, когда мы встретились на рынке Мелькор, у меня был день рождения?

— Потому что у меня тоже был день рождения.

Фрида широко раскрыла глаза, точно кукла, и села на траве:

— У нас день рождения в один день?

— Да.

— Всегда?

— Все эти годы.

Она примолкла, вспоминая.

— Все эти вечеринки и праздники… Значит, ты трудился как раб в свой собственный cumplea~nos?

Вот так. Даже Фрида знает не все.

Она снова откинулась на спину и закрыла глаза:

— Mi vida [164] , не держи от меня секретов. Даже не пытайся. Ты же видишь, как мы с тобой связаны? И так будет всегда. Мы пришли в эту жизнь одним и тем же путем.

Исправив, к собственному удовлетворению, то, что было испорчено, Фрида почти сразу уснула, из одного причудливого пейзажа перенесясь в другой — собственные сны. Вскоре она бросит все — Диего, Мексику, дом и всех, кто в нем.

Кости древнего города излучали тепло, но сквозь чрево его холодной струйкой сочилась речушка. В траве на берегу прошмыгнула ящерица и скрылась за выступом, притаилась за камнем, который даже в тени казался округлым и блестящим. На ощупь камень был гладок; стоило его перевернуть, и оказалось, что это не просто булыжник, а резная статуэтка. Человечек из нефрита или обсидиана, древняя фигурка, небольшая, помещающаяся в ладони. Удивительный артефакт. Надо отдать его профессору. Не стоит забирать отсюда статуэтку.