— Так вот ты какой? Голубок, притаившийся в щели среди камней?

— Я переписчик. И повар. Иногда чищу кроличьи клетки. Она вздохнула.

— Пустая трата времени. Я-то думала, в тебе есть chispa [167] . Искра Божья или нечто в этом роде. А оказывается, ты обычный серый голубь. — Она расправила юбку и накинула на плечи шаль, обдумывая услышанное.

— Мне очень жаль, что нога причиняет вам такие страдания. Я слышал разное.

— Послушай, Соли, что я тебе скажу: самое главное в человеке — то, о чем не знаешь.

Сейчас в доме обитает дюжина человек, и на всех один туалет. Мисс Рид называет это «танцем ожидания». Четверо американцев всегда засиживаются допоздна — странная и смешная мисс Рид (которая одевается как мальчик) и ее муж ночуют в одной из комнат дома для охраны, но редко уходят к себе до рассвета; в это время Лев как раз просыпается и делает зарядку. Джо и Реба занимают ту же комнату, что и раньше, и наведываются в ванную через двор. Для прочих время отмеряют стремительные забеги и выпитые чашки кофе. Говорят, что Лоренцо и трое остальных охранников как-то помочились прямо с крыши, пояснив, что для борьбы с ГПУ все средства хороши. Видимо, это и есть их секретное оружие. Но такое утреннее соревнование — не для слабонервных.

Тайное время — без пятнадцати восемь. Лев и Наталья уже давным-давно умылись. Американцы встают поздно, следовательно, их нечего опасаться, а утренний караул еще не сменился, чтобы не потревожить Наталью. Тогда-то можно проскользнуть через столовую на половину Натальи и Льва и пробраться на цыпочках в его кабинет. Скоро сюда придет Лев; это так же верно, как то, что на стене по-прежнему будет висеть карта Мексики. Но без пятнадцати восемь он еще кормит кур во дворе.

Тесная ванная под жестяной односкатной крышей примыкает к кабинету и спальне Льва; ее пристроили к дому когда-то между правлением Порфирио Диаса и временем, когда в Мексике появилась современная канализация. Внутри, как солдаты, выстроились в шеренгу ванна на львиных лапах, раковина на пьедестале и шкафчик, набитый лекарствами Льва вперемешку с бритвенными приборами всех мужчин дома. На тумбочке — таз с кувшином. На полу — омерзительный ворсистый коврик, который давно пора выбросить. Льву надо выпустить манифест: «Политическая задача общей ванной: ни у кого нет права выбрасывать коврик». Ну и в конце — командир этого войска, унитаз. Наверху бачок, с которого свисает цепочка, дожидающаяся от рядовых салюта.

Выходить лучше не через ту дверь, что ведет в кабинет Льва (он, скорее всего, уже пришел), а через пустую комнату, которую Наталья называет Севиной, по-прежнему надеясь, что из Парижа все-таки привезут их сироту-внука. Пока же там стоит деревянный платяной шкаф с пальто и пиджаками. Сегодня утром в комнате оказалась Наталья: она складывала на стол для белья принадлежащие Льву шелковые пижамы в полоску. Иногда неловкости не избежать.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

Похоже, нужно сказать что-то еще.

— Как у Льва много пижам.

— Да.

— Красивые. Другие люди и днем-то так нарядно не одеваются.

— Другим людям не приходится задумываться о том, что они могут умереть в этой самой пижаме. И так их сфотографируют для газет.

— Боже мой!

— Не стоит извиняться. Мы привыкли. — На мгновение она подняла глаза — два серых камешка, — а потом снова перевела взгляд на стопку белья. — Я хотела кому-то об этом сказать, и лучше вам, чем Вану. Последнее время у Льва высокое давление.

— Высокое? Насколько?

— Очень высокое. Доктор вчера испугался за его здоровье.

— А что думает сам Лев?

Наталья сложила последнюю пижаму.

— Лев считает, что пуля настигнет его раньше паралича. Если можно так ответить на ваш вопрос.

— Я понимаю, вы просто хотели, чтобы кто-то еще знал, как обстоят дела.

— Едва ли вы можете чем-то помочь. У него ужасно болит голова.

— Он всегда так спокоен.

— О да, Лев спокоен, как никто другой. Именно это я и имела в виду, когда упомянула про смерть в пижаме. Он тревожится не из-за фотографий. Я не хотела сказать, будто он тщеславен. Не могу подобрать слова. Я не настолько хорошо знаю английский…

— Наверно, вы имели в виду чувство собственного достоинства?

— Да, именно так.

— Ему следует больше отдыхать. Каждое утро он возится с курами, но ведь любой из нас мог бы о них позаботиться.

— Ну что вы, он обожает все живое. Я не видела его таким счастливым с тех пор, как у нас жили Бенно и Стелла. Это собаки, которых мы держали во Франции. — Наталья замолчала, размышляя о собаках — а может, и о своих покойных детях. — Мне кажется, общение с животными его успокаивает, — наконец проговорила она. — Хоть о ком-то в мире он может позаботиться.

— Но ведь Лев не станет возражать, если предложить ему помощь?

— Попробуйте, вдруг он вас послушает. Он вас зовет «сынок». Вы, конечно же, заметили это.

— Еще бы. У Льва большое сердце. Он весь мир любит как родной отец.

— Он вас считает спокойным и упорным.

— Правда?

— Вы ему напоминаете Сергея. Лев бы вам этого не сказал, но это так. Сергей тоже был тихий и скромный. И очень внимательный ко всем. Старался делать людям добро.

— Вам, наверно, его очень не хватает. Как и всех детей. Наталья покачала головой и, поджав губы, уставилась в окно.