– Я думала, ваши знали, кого арестовывали.

Генерал сразу же приказал освободить Деникину, но она отказалась и объяснила, что является единственной переводчицей для заключенных. Решила не уходить, пока не дадут замену. Сказала:

– Я думаю, генерал, что вы на моем месте не поступили бы иначе.

В ней жил дух «благородной девицы» и «быховки». В результате через три дня всех русских вместе с Деникиной отпустили.

Не зря Ксения Васильевна переживала за мужа. Антону Ивановичу скоро должно было стукнуть семьдесят, он потерял за последние месяцы 25 килограммов веса. А старался по дому как мог, ведь и супруга, изможденная болезнями, похудела на четырнадцать кило. Деникин пилил, колол дрова, топил печку, мыл посуду, а как стало теплеть, копал огород, сажал, потом полол и поливал его. Ему уже было не до прелестей выращивания лишь капусты, начались приступы «грудной жабы», что давно давила и жену.

Деникин с шестилетним мальчиком были обречены и потому, что кончились продукты, деньги. Эти двое не знали и куда, зачем увезли близких. Их спасли благодетели, так и оставшиеся по-христиански неизвестными. Каждое утро старик и мальчик вдруг находили у своего порога молоко и хлеб, иногда – даже сало и яйца…

Ксению Васильевну освободили, но о находящемся под боком «антигерманском» генерале задумались. Еще бы, парижские брошюры Деникина попали в гитлеровский «Указатель запрещенных книг на русском языке». Германская комендатура запросила генерала, сможет ли он встретиться с комендантом.

– Времена были такие, – рассказывал позже Антон Иванович, – что нужно было согласиться.

К убогому домику Деникиных подкатил на сверкающей машине биарритцкий комендант со штабным офицером и переводчиком. Ксения Васильевна взялась переводить сама.

Комендант начал отого, что свидетельствует почтение известному русскому генералу, потом предложил перебраться из французского захолустья в Германию. Указал, что деникинский архив из оккупированной Праги будет в распоряжении Антона Ивановича, как и все русские архивы в «подведомственной» им Европе, чтобы он продолжил работу историка. Комендант снисходительно окинул взглядом изможденного Деникина, комнатку, в которой они беседовали.

– В Берлине, конечно, вы будете поставлены в другие, более благоприятные условия жизни.

«Железный» генерал сказал жене:

– Спроси: это приказ или предложение?

Комендант заверил, что, безусловно, – предложение.

Деникин отрезал:

– Тогда я остаюсь здесь.

Немцы стали прощаться, в дверях комендант спросил:

– Может быть, мы здесь можем быть вам полезны?

– Благодарю вас, мне ничего не нужно.

Гитлеровцы продолжили агитировать Деникина письменными запросами, он по-прежнему отказывался. С ноября 1941 года Деникиных начали вызывать в мэрию. Они должны были зарегистрироваться как русские эмигранты. Деникин это отверг наотрез и позже так комментировал:

«Что касается меня лично, то, оставаясь непримиримым в отношении большевизма и не признавая советскую власть, я считал себя всегда, считаю и ныне гражданином Российской империи… поэтому я и моя семья от регистрации отказались. Тем не менее, своим друзьям и соратникам я дал категорический совет – против рожна не переть и исполнять эту формальность».

Генерал, когда-то разбивший знаменитую германскую Стальную дивизию, и тут выстоял, от него с регистрацией отстали. Но шансов выжить Деникину в такой обстановке виделось мало. В сентябре 1942 года он написал завещание «на случай ареста и гибели» его и жены. Душеприказчиками в нем назвал двоих доверенных лиц семьи: родственника генерала Корнилова полковника А. А. Кульчицкого и графиню С. В. Панину.

Деникин тяжело переживал начальные поражения русской армии, но когда немцев остановили под Москвой, стал гордиться:

«Как бы то ни было, никакие ухищрения не могли умалить значение того факта, что Красная армия дерется с некоторых пор искусно, а русский солдат самоотверженно. Одним численным превосходством объяснить успехи Красной армии нельзя… Испокон века русский солдат был безмерно вынослив и самоотверженно храбр. Эти свойства человеческие и воинские не смогли заглушить в нем 25 советских лет подавления мысли и совести… Народ, отложив расчеты с коммунизмом до более подходящего времени, поднялся за русскую землю так, как поднимались его предки во времена нашествий шведского, польского и наполеоновского…»

Они с женой стали переводить наиболее антирусские заявления нацистских лидеров из прессы и радио, распространяли их для наглядности среди эмигрантов. Зарубежных соотечественников, перешедших на сторону Гитлера, генерал презирал и считал изменниками. В то же время Деникин собирал и материалы о германских зверствах на захваченных территориях, о бесчеловечности к русским пленным.

Тогда Антон Иванович начал писать свою последнюю книгу, автобиографию «Моя жизнь», которая будет известна под названием «Путь русского офицера». Бумаги, над которыми работали Деникины, приходилось зарывать в сарае. Показательно, что за всю войну в кромешном окружающем доносительстве на старого белогвардейского генерала за эту его деятельность в гестапо никто не сообщил.

Летом 1942 года их навещала Марина с родившимся у нее сыном Михаилом, прожила месяц. Жизнь людская шла своим чередом, вот и пожилого Антона Ивановича припекло. Его мучило воспаление предстательной железы, в декабре пришлось сделать операцию в больнице Бордо. Он тяжело ее перенес, расплатившись первым в своей жизни сердечным приступом, было это как раз на деникинское семидесятилетие. И потянулся следующий год, в котором Ксения Васильевна записывала:

7 января 1943 года

Совсем непонятно, с какой стороны в нашем захолустье немцы ждут опасности, укрепляют все, что могут. Даже на церковную колокольню водрузили пулеметы, некоторые боковые дороги преградили колючими рогатками и установили в лесу пушки.