Отвечать Вика не торопилась, молчала, и Егору послышался из трубки мерный негромкий звук – стучали Викины каблуки. Он даже знал, где именно она сейчас прогуливается: в холле, в огромной нише у панорамного окна, откуда весь город как на ладони. И это длилось долго, почти минуту, невыносимо долгую, точно затяжная болезнь. Егор еле сдерживался, но знал – давить на Вику бесполезно, все равно она сделает по-своему, надо подождать.

– Хорошо, уговорил, – сказала Вика. – Я уеду, сегодня же. С твоими деньгами. Но… у тебя точно все в порядке? Только не ври мне, я все равно узнаю.

– Точно, – твердо сказал он, – проверяй, если охота. Просто появилось одно дело… срочное. Я потом тебе все расскажу. Все будет хорошо, обещаю. Карта у тебя есть, можешь тратить все…

Пока не заблокировали – едва не сорвалось с языка. И тут точно мешком по голове огрели – могут и по сигналу мобильника его отследить, может, уже отследили.

– Я перезвоню, как только смогу. Все, до скорого.

Вика что-то говорила, но Егор нажал отбой и сразу выключил мобильник. Полдела сделано – Вика уедет, за нее можно не волноваться, можно подумать о другом. Он глядел на море бурьяна вокруг, на крышу «Разборки», и тут аж перекосило от злости. Какая же сволочь постаралась и так ловко все обставила? Такие дела за день не делаются, тут подготовка видна, один договор продажи «Разборки» чего стоит… Что случилось, кому он дорогу перешел? Гибель Павлова, липовые документы, перекупленная охрана… А завтра похороны.

Егор сбежал по ступенькам в траву и быстро пошел через пустырь в сторону дома. Не своего – родительского, квартиру тогда они с матерью так и не продали, переехали в спешно достроенный коттедж, а городское жилье бросили закрытым. Егор лишь через год после гибели отца собрался с духом и заехал как-то по старому адресу, прошелся по пыльным душным комнатам и сбежал – рана была еще слишком свежа. А потом стало не до того, про квартиру точно забыли, мать пережила отца всего на два года, и Егор остался один, потом купил себе новую трешку в центре. Учеба, диплом, дела, что захватили с головой, «Разборка», ее неожиданный успех, «Астра», потом Вика – Егор сначала хотел квартиру сдать, а потом передумал. Хранил там кое-что, не предназначенное для чужих глаз, и не то чтобы не доверял Вике – просто использовал как склад, вернее, тайник, доставшийся от отца.

Подошел к девятиэтажке, что за годы будто ниже стала, ссутулилась, что ли, постоял, огляделся, шагнул к подъезду и сообразил – ключей-то нет, в машине остались, а дверь голыми руками не взять: сам пару лет назад поставил стальную махину с «секреткой», так что в лобовую лезть бесполезно. Но если дверь закрыта, можно войти через окно, благо на сигнализацию он так и не разорился, руки не дошли.

Повезло, сосед, пожилой преподаватель физики, оказался дома – старик редко покидал квартиру: на больных ногах далеко не уйти. Егора он отлично помнил и без расспросов впустил к себе, с ходу поверив в легенду «ключи потерял, а домой позарез надо». Приковылял с палкой в лоджию, все охал, глядя, как Егор перебирается по узкому карнизу на свою территорию. С высоты третьего этажа смотреть вниз было неприятно, но Егор туда особо не заглядывался. Перешел, прижавшись щекой к теплой кирпичной стене, на свою лоджию, спрыгнул на пол и перевел дух. Махнул соседу рукой – все в порядке, спасибо, выждал, когда тот пропадет с глаз долой, и вышиб стекло в балконной двери. Осколки посыпались на пол, Егор просунул руку в дыру и повернул ручку, оказался в кухне. Здесь было сумрачно и душно, от порыва ветра поднялась пыль – откуда только берется, ведь окна пластиковые, да и закрыты наглухо, – взвилась маленькими облачками, Егор расчихался и пошел в комнату.

Снова накрыло неприятное дежавю: здесь Егор провел почти два десятка лет своей жизни и знал каждый уголок, каждую царапину на обоях. И снова будто в девяностые вернулся – его окружали вещи из тех времен, они хранили память: хорошую и дурную, видели и помнили много разного, и отсюда хотелось бежать, и побыстрее.

В комнате все было по-прежнему: и часы на подзеркальной полке, давно остановившиеся, и ковер на полу, и сервант с материным хрусталем, и письменный стол с квадратными тумбами. Левая внешне ничем не отличалась от правой, и только знающий человек мог обнаружить под столешницей кнопку, которая открывала потайную дверцу. Егор нырнул под стол, встал на колени и выгреб из левой тумбы начинку – деньги, несколько толстеньких пачек, перехваченных резинкой, и маленькую коробочку из розового бархата. Поставил ее на ладонь, открыл, покрутил так и этак, и грани драгоценных камней слабо засветились в полумраке, на столешницу упали разноцветные зайчики. Кольцо из розового и белого золота с бриллиантовой каемкой и сапфировыми вставками в виде цветов – Егор сам ювелирку не носил, но тут невольно залюбовался, как и тогда, в салоне. Кольцо сразу пришлось ему по душе, и он купил его, решив сделать Вике сюрприз. Представил, как она обрадуется, увидев это чудо вместо простого обручального, и понял, что ради такого случая никаких денег не жалко. До свадьбы хранил его в тайнике, даже в страшном сне не помышляя, что придется забрать раньше.

Егор спрятал коробочку вместе с деньгами в пакет и открыл плоский ящик, что прятался на дне. Пахнуло металлом и порохом, матово блеснула темная сталь – это был отцовский «стечкин». Егор и наведывался в квартиру ради него, проверял, чистил, а то и брал в тир пострелять под руководством Павлова. Руки давно не дрожали, ствол был отлично пристрелян и содержался в идеальном порядке, хоть сейчас пали. Егор переложил его в поясную кобуру, прихватил два полных запасных магазина, закрыл сейф и выбрался из-под стола. Дверца захлопнулась с тихим стуком, и Егор невольно передернулся: этот звук он уже слышал – так падает земля на крышку гроба. Стало не по себе, Егор поднялся, пристроил кобуру на ремень, прикрыл ее полой куртки, но та оказалась коротковата.

«Плевать». Он подобрал пакет с деньгами, сунул под рубашку, огляделся, и вдруг накрыло предчувствие – больше он сюда не вернется. Родной дом точно отдал ему последнее, стал ненужным, чужим. Чувство было столь сильным, что Егор чуть ли не бегом кинулся к двери, потянулся к замку, и тут будто за шкирку дернули – он услышал за створкой тихие голоса. Ну, подумаешь, голоса, может, люди мимо идут по своим делам и говорят о своем, а говорят неразборчиво потому, что дверь толстая, но Егор все же остановился. Голоса стихли, Егор прижался щекой к створке, прислушиваясь к тишине, и тут ручка дрогнула, по двери прошла вибрация – кто-то дергал дверь с той стороны. По хребту скользнул холодок, Егор отошел на шаг, снова вернулся – за дверью были как минимум двое, они бубнили что-то невнятное, потом раздался звонок мобильника.

Слов он не разобрал, да и не старался, вернулся в комнату и осторожно выглянул в окно. Там у подъезда клином – носом к входу – стояли две иномарки, белая и синяя, дверцы открыты, внутри каждой Егор разглядел троих. «По твою душу», – екнуло внутри, он отошел, постоял в пыльном полумраке, вернулся в коридор. Нет, эту дверь, как и любую сейфовую, например, сломать можно, но уйдет куча времени, и Егор пока в безопасности и одновременно в капкане – его выкурят моментально, едва сообразят, что птичка в клетке. И как быстро – он даже мысленно похвалил преследователей, – опоздали всего на какую-то четверть часа. И снова, как недавно на пустыре, накатила злость – это поработал кто-то из своих, близких, кто знал его как облупленного. Снова крутанулся в голове вихрь догадок и предположений, накатила злость на самого себя, вспомнились слова Павлова: ты обязан быть параноиком, иначе тебе конец. Егор это напутствие всегда пропускал мимо ушей, а зря, оказывается. Кстати, Павлов знал Егора с детства и запросто мог сдать его неведомому пока преследователю, за что и получил в подарок растяжку. «А вот и паранойя». Егор прислушался к голосам за дверью: те звучали тише, ручка больше не дергалась, но люди не уходили. Будут следить сколько потребуется, это и кошке ясно, и выхода иного нет, кроме как выйти и положить их всех из «стечкина», а потом тех, кто ждет внизу – патронов хватит. Но этот крайний вариант хорош как разновидность самоубийства, отложим его на потом. Есть еще тропка, как-то он прошел по ней, давно, и мозгов тогда было поменьше, дури больше, но другой дорожки не осталось.