В новых шубах и бешметах, которые вынимались из сундуков лишь по праздникам, в пуховых платках одна за другой входили в клуб старухи, пожилые женщины, девушки. Вот пришла Мэулихэ, за ней старуха Джамилэ, бригадир Юзлебикэ в своей неизменной телогрейке. Они подходили к столу, накрытому красным кумачом, и клали перед Айсылу белоснежные мягкие носки, двупалые солдатские варежки и, любовно поглаживая их заскорузлыми руками, говорили, сдерживая волнение:

— Запиши и от меня, Айсылу. Две пары варежек, пара носков. Из шерсти ягненка связала.

— Одна овчина и ушанка...

— Пара валенок и носовой платок...

— Носки и варежки...

Айсылу благодарила их, пожимала руки. И женщины, суровые, сосредоточенные, тихо проходили дальше, чтобы послушать, что там читает собравшимся Хайдар.

А Хайдар читал письмо Гюльзэбэр:

— «На двадцать вторые сутки бои перешли на улицы города, и с тех пор здесь трудно отличить день от ночи. На каждом шагу полыхают пожары. Ночью светло, как днем, а днем мрачно, как ночью. Тяжко дышать. От воя самолетов и грохота танков можно оглохнуть. Огромные дома в мгновение ока рассыпаются в прах. Под ногами дрожит земля, а наши все бьются. В огне, в крови — а бьются! Не отступают! И не отступят, родные мои!»

Голос Хайдара стал глуше:

— «О чем же еще написать вам?! Здесь не осталось камня на камне, — все сгорело, все обуглилось. Даже железо согнулось, даже сталь раскрошилась. Но наш советский воин не отступил ни на шаг! Родные мои! Друзья мои! Милые мои односельчане! Знайте: может, Волга вспять побежит, но Сталинград не сдастся. Никогда, ни за что враг не возьмет Сталинграда...»

Седые старухи, пережившие три-четыре войны и проводившие ныне на фронт не только детей, но и внуков своих, суровые солдатки и девушки стояли, молча вытирая глаза.

А люди все шли и шли, развязывали все новые и новые свертки.

— Вот это вышила дочка, а это связала сама, — говорили доверительно и раскладывали перед Айсылу платки, кисеты, носки и варежки.

— Вот овчина! Берегла, чтобы полушубок сшить самому, как вернется, да сейчас не о том забота. Запиши, Айсылу!..

Женщины не торопились уходить, отходили, садились в сторонке. Они вспоминали мужей, сыновей.

— Прошлая зима, как на грех, лютой была. И как вытерпели, бедняжки! Ведь у них и ружья железные и даже шапки на головах железные!

— Не дадим им мерзнуть! Видишь, сколько валенок да полушубков! Всего, даст бог, хватит.

Груда вещей возле Айсылу все росла и росла. Она принимала эти бесхитростные дары с волнением и глубокой признательностью. Ведь не только подарки, но и большую любовь к родной земле, великую веру в своих воинов принесли сюда эти простые колхозники. Сколько материнской нежности и женской ласки ввязано в петли этих мягких перчаток! Сколько нежности в узорах этих платков!

Айсылу взяла охапку вещей и положила перед Хадичэ, которая, стоя за другим столом, связывала подарки стопками.

— Видишь сколько! — сказала она старухе. — Если и дальше так будет, наверное, больше Аланбаша соберем.

Хадичэ, продолжая считать, закивала головой. Она собралась было что-то сказать Айсылу, да в дверях опять показались женщины с узлами, и Айсылу поспешила на свое место.

Наконец Хадичэ кончила подсчеты. Все вещи упаковали, и к крыльцу подъехали подводы. На передней сидел ее Ильгизар.

Он вошел в комнату и сразу взялся за большой, туго набитый мешок. Хадичэ поспешила к нему на помощь.

— Ой, сынок, — вскрикнула она, — погоди, поясницу повредишь!

Но не успела она коснуться мешка, как он уже взлетел на плечи сыну.

— Поберегись, мама, — заботливо сказал он, — как бы тебя не ушиб!

Хадичэ даже руками всплеснула от изумления. Пока она, подавленная горем, жила, не видя света белого, ее тщедушный малец стал почти джигитом. Гляди-ка! Ворот рубахи расстегнут, подпоясан синим кушаком. Ну точно, как это делал отец, когда работал крючником. Сапоги в гармошку, кожаные варежки... И ходит вперевалку, будто борец на сабантуе... А волосы у него зачесаны назад, совсем как у старшего брата Газиза!

— Растут молодые, — услышала она над ухом голос Мэулихэ. — Вот и младший твой выровнялся. Смотри, какой молодец!

Хадичэ только головой покачала:

— И сама не надивлюсь. Оказывается, еще один солдат у меня подрастает! И когда успел?

— И не говори, милая, — работа их растит, ветер в поле да земля-матушка. Ведь, почитай, с прошлого года не расставались с пашней.

И то верно!

Тут Хадичэ услышала разговор Айсылу с Ильгизаром.

— Ильгизар, — сказала Айсылу, передавая ему какие-то бумаги, — доверяю эти подводы тебе. Сдай все как следует и возьми квитанции. Если устроят там митинг, скажешь несколько слов от имени «Чулпана». Упомяни обязательно девушек, комсомольцев. И старых не забудь! А придется к случаю, вверни и про пшеницу Нэфисэ. Говори так, чтобы сразу почувствовали, что ты из «Чулпана».