Время уже давно перевалило за полдень, жара стояла нестерпимая. Горячий ветер обжигал губы, опаленная, трескалась на руках кожа, пересыхало во рту. Девушки то и дело посматривали на белое облачко, недвижно повисшее вдали.

— Эх, подвесить бы его над головой! — вздыхали они.

Но работа спорилась, несмотря на жару. Поначалу все торопились только догнать Зэйнэпбану, но потом, видя, как заметно убывают несжатые полосы, разохотились: «Ведь этак мы до вечера и закончим!..»

Особенно подбодрило их появление председателя колхоза. Сдвинув на затылок свою серую шляпу, он принялся вымерять шагами сжатый после обеда кусок.

— Тридцать один, тридцать два, тридцать три... Вот это да! А солнце вон где! Тридцать девять, сорок, сорок один... Вот это, скажу я вам, работа!

Ему никто не ответил, да он и не ожидал ответа, шагал довольный, разговаривая сам с собой. Подойдя к Зэйнэпбану, Тимери снял верхний сноп с суслона и высоко поднял его.

— Погляди, а! — покачал он головой. — Ну, хоть на выставку в Москву посылай, — ни один колос не выпадет!.. Спасибо вам, детки! Обрадовали вы меня... И пшеница хороша, и жнете хорошо... не сглазить бы только. Тут хватит и государству сдать, и на фронт отправить, и самим останется. Ежели закончим в добром здравии до праздников, будет вдоволь и на пышки и на оладьи... И еще дополнительную оплату получите... — Он помолчал и, словно убеждая кого-то, добавил: — Думаешь, сама по себе такая пшеничка выросла? Как бы не так! Да ты погляди: ведь зернышко к зернышку, как янтарь!

Когда солнце стало оранжевым и тени по-вечернему удлинились, Нэфисэ побежала на другой участок, к Карлыгач, а возвращаясь, взглянула за речку. Там в высокой пшенице мелькали только цветные платки — женщины жали, не поднимая головы. Ребятишки бегом перетаскивали снопы. Их, маленьких, трудно было и разглядеть, и казалось, снопы сами, покачиваясь, плывут по стерне. Аланбашцы явно приближались к меже, а бригаде Нэфисэ оставалось жать еще немало. Обеспокоенная Нэфисэ опять обратилась к подругам:

— Чувствуете, девушки? Бригада Наташи хочет обогнать нас! Неужели сдадимся, когда осталось так мало? Ну-ка, возьмемся покрепче! — И она сама принялась жать с удвоенной энергией.

Устали, измучились все изрядно. Даже у Зэйнэпбану, идущей впереди, захваты стали куда меньше. Совсем ослабла Мэулихэ. Все же отступать было нельзя, и они еще злее взялись за работу.

Спустя некоторое время Нэфисэ обернулась и увидела, как Мэулихэ вдруг поникла головой и повалилась на стерню. Нэфисэ подбежала к ней и схватила за плечи. Лицо у Мэулихэ побелело, руки тряслись, из носу тонкой струйкой шла кровь.

— Ой, Мэулихэ-апа, милая! Почему же ты молчала?! — Она быстро принесла воды и положила ей на лоб влажную тряпицу. «Это я виновата. Я сама довела до этого. Разве выдержит пожилой человек такую гонку! Будь проклята эта война!..» — упрекала она себя. Потом принесла несколько жакеток и положила их под голову Мэулихэ. — Полежи, отдохни, а там проводим тебя на стан.

Однако Мэулихэ отказалась лежать. Посидев немного, чтобы успокоить Нэфисэ, она снова взялась за серп.

— Вовсе не кружится у меня голова, — отмахнулась она от девушек. Облизнув пересохшие губы, она кивнула на лес, который был уже близко. — Такую малость я хоть ползком, да сожну!

Перед заходом солнца Зэйнэпбану первой вышла на межу; остальные одна за другой дожинали свои полосы и валились на мягкую траву у опушки леса. Хорошо, ох, хорошо было так лежать, ощущая разгоряченным лицом и усталыми руками влажную прохладу травы, думать о том, что ты сегодня победила, как победила и вчера и третьего дня!

Нэфисэ восторженно смотрела на сжатую сегодня пшеницу, на суслоны, которым, казалось, было тесно в поле.

— Идите, голубки, угощу вас за это. Неси-ка, Сумбюль, неси сюда скорее! Пусть отойдут усталые кости, заживут натруженные поясницы, — шутила она.

И вот в кругу появилось деревянное ведерко с айраном, которое утром закопали в землю. Нэфисэ зачерпнула маленьким деревянным ковшом студеного напитка и, плавно покачивая его перед Зэйнэпбану, запела:

Что может быть радостней для усталых друзей, чем эта минута отдыха на травке! Что может быть в такую минуту вкуснее холодного айрана!

Девушки весело улыбались Нэфисэ и не сводили глаз с Зэйнэпбану, которая медленно тянула прохладное питье. Каждая с нетерпением ожидала, что следующий ковш будет предложен ей и он непременно будет еще вкуснее, а теплая дружба веселого кружка, усевшегося вокруг ведерка с айраном, наверное, продлится всю жизнь...

Только на этот раз Нэфисэ не протянула ковша никому. Все увидели, что она озабоченно смотрит в сторону Апипэ. Похоже было на то, что Апипэ окончательно выбилась из сил. После каждого взмаха серпом она приостанавливалась, чтобы разогнуть спину. А жать ей оставалось еще довольно много.