В Карпгорском леспромхозе Архангельской области мне привелось увидеть, как для разгрузки склада дровяные бревна возили обратно в лес.

А летом 1962 года я был свидетелем такого случая. На Северной Двине в сорока пяти километрах выше Архангельска есть Бобровский сплавной рейд: русло реки от берега до острова перегорожено запанью, сдерживающей приплывшие плоты, и около запани наделано из плавающих бонов множество коридоров и двориков. Плоты приходят сюда с Вычегды, тут их развязывают, бревна пропускают через ворота, и женщины с баграми толкают каждое плывущее бревно в соответствующий коридор: пиловочник к пиловочнику, рудничную стойку — по другом дорожке, бумажным баланс — по третий, дрова к дровам. Потом рассортированные бревна свяжут машиной в пучки, составят новые плоты из бревен какого-либо одного типа и отправят куда следует: пиловочник — на архангельские лесопильные заводы, балансы — на бумкомбинат, рудстойку — на лесоперевалочные базы для погрузки на железную дорогу. Каждый потребитель получит то, что ему надо. Дрова идут для нужд Архангельска, для отправки на пароходах в безлесное Заполярье и отчасти перегружаются на железную дорогу.

И вдруг из Архангельска позвонили в Боброво:

— Не присылайте дров! Не станем принимать.

— Куда ж их девать? У нас остается сто тысяч кубов.

— Куда хотите! Хоть обратно на Вычегду отправляйте!

Создалось безвыходное положение. Как освободить коридоры и дворики? Как уничтожить дрова? Сжечь их невозможно мокрые бревна на воде не горят. Выпустить в реку по течению — значит парализовать судоходство в низовьях Двины и Архангельском порту. Оставалось только мошенничать, понемножечку подмешивать дровяные бревна к деловым, авось получатели не станут скандалить из-за каких-нибудь двух-трех процентов брака.

Лесоруб стоит промежду лесной охраны и потребителем лесоматериалов. Охрана требует рубки и вывозки всей древесины, в том числе и низкокачественной, неликвидной. Потребитель не желает брать неликвидную, ему подавай только хорошую. С лесоруба требует и та и другая сторона, причем требования противоположны. А самому лесорубу не с кого требовать, он только обязан выполнять все требования, такая уж у него должность, такое положение между двух требующих сторон. На лесоруба жалуются, ему жаловаться не на кого, он молчит.

Потому и сложилась у лесорубов недобрая репутация, оттого и считают их виновниками всех зол. По распространенному мнению, виновники — это полтавчанин Кутуля, что проводит дождливые ночи под днищем опрокинутой лодки, это Эльвира, которая с посиневшим лицом и ляскающими зубами бродит в холодной воде, даже не подоткнув подол, и плывет дальше, не просушившись.

Лесорубы тоже допускают по небрежности потери: не всегда правильно раскраивают древесные стволы на отдельные бревна, не подбирают древесину, сброшенную при ликвидации аварий на транспорте, и оставляют ее лежать у дороги. Но эти потери не так велики. В целом проблема полного использования древесины в настоящее время не зависит от воли лесорубов.

Лесорубы сами добиваются права сдавать всю древесину, но, когда они вывозят из леса дровяное гнилье, их труд оказывается затраченным даром, да еще создаются заторы, затрудняющие всю работу леспромхозов. Поэтому при существующих условиях сбыта разумнее оставлять в лесу то, чего не возьмет никакой потребитель.

Но оттого, что они не виноваты, не становится легче. Положение с использованием леса явно ненормально и даже нетерпимо. Ведь вон сколько неликвидной древесины остается в лесу и сколько всяких обрубков сжигается в кострах, чтобы освободить пространство! Неужели ничего нельзя сделать?

Нет, почему же. Можно! Но я еще раз должен напомнить, что в народном хозяйстве нет изолированных процессов, все связано в единый жгут.

У нас по старинке идут в дело только бревна да доски. А надо создать новую отрасль промышленности — химическую переработку низкокачественной древесины. В этом вся суть. И до той поры, пока она не создана, нельзя отдать приказ: «С сего числа перестать!»

Так не выйдет, потому что законы экономики непреложны.

В лесных болотах берут начало ручейки, речушки, реки. Бегут, журчат. Много их. Зеленая тайга пронизана серебристыми дорожками.

Сливаясь друг с другом, потоки накапливают силу, становятся все шире и глубже, но при этом уменьшаются в числе. Всегда объединяться, никогда не разделяться — таков закон течения вод. В конце концов к Архангельску, к Белому морю приходит одна большая река — Северная Двина, принявшая в себя воду шестисот таежных рек, общей протяженностью в 85 тысяч километров.

Отсюда понятна роль Архангельска.

В тайге заготовляют лес, кидают в воду. По малым рекам бревна плывут россыпью, на больших вяжутся в плоты, и суждено им приплыть к Архангельску. Северный портовый город — крупный коллектор, собирающий древесину с широких просторов тайги. Приходит она сюда не только из пределов Архангельской области, но из республики Коми и Вологодской области.

В Архангельске есть два крупных целлюлозно-бумажных комбината и много лесоперевалочных баз для кругляка. Северный город способен принять, переработать и отправить дальше всякого рода деловую древесину, за исключением избыточных дров. Но всего больше нуждается Архангельск в пиловочнике. Это крупнейший в нашей стране центр лесопиления с двадцатью мощными лесопильными заводами, объединенными для удобства управления в несколько комбинатов.