— Взяла у знакомой на несколько дней, — пояснила.

Завела и резко тронула с места. Перед самым поворотом на бульвары нас останавливает блюститель власти: уже стемнело, а она не включила фары. Это целое преступление на имперских улицах. И вообще, любая дурь, которая придет в голову блюстителям, — великое преступление. Я не хочу, чтобы разрушалось это настроение тревоги, ожидания, возбуждения и печали. И сразу протягиваю ему 25-значную банкноту, и он тут же растворяется в сгущающейся темноте, в которой она не включила фары. Мы мчимся по бульварам. Она довольно быстро ведет машину. Какая лихая наездница! Давя на газ, забывая, что существует тормоз. Мы выходим из машины в самом конце пустынной набережной и спускаемся к воде. У которой своя жизнь и свои волны.

— Что у вас в этом пакете? Вы с ним не расстаетесь.

— Цветы для вас. — Я достаю букет чайных роз.

— Для меня? — Она притворно удивлена. — Неужели?

— Таиса, я посмотрел ваш спектакль. Вы меня очень, очень тронули… Задели струну в душе… Банально, но… Вы единственная, кто не играл на сцене, а жил, в том веке, в том образе. Я благодарен вам за тот катарсис, что я испытал. За тот ком в горле… Это вам…

Я протянул цветы.

Она взяла букет и долго смотрела на розы. Я наклонился к ее руке и поцеловал.

Она мягко подняла рукой мою голову, туманно посмотрела в мои глаза, и наши губы, коснувшись, сомкнулись в поцелуе.

Я сжал ее талию, в приталенном платье. И снова поцеловал. Но не в губы. (То был единственный поцелуй в губы, который мне понравился.)

Мы стояли неподвижно, молча глядя на воду.

— Вы сладкий мальчик. Давно не целовала такого. Целую жизнь.

Я обнимал ее за талию, касаясь сильного бедра. Она легко входила в мою руку.

— Вам надо в какое-то место?

— Ни в какое.

— Хотите поехать ко мне?

— Уже как два дня.

— Почему же вы этого раньше не сказали?!

Она повернулась и решительно пошла вверх по лестнице, заботливо неся розы.

— Хотите повести машину? Я немного в странном состоянии…

— Если еще не забыл — как, у нас все автоматическое.

— Я почему-то в вас верю. — Она долго посмотрела мне в глаза.

Я аккуратно вел машину, чужую, а ее рука, лаская, лежала на моей, переключающей скорости.

В узком лифте мы поднялись наверх. Тая впустила меня в темноту квартиры и зажгла мягкий настольный свет. По тому, как она накрыла стол и что поставила, я понял, что она кого-то ждала. Мы сели.

— Таиса, я не могу ждать.

— Да, мой мальчик… да, конечно. — Она взяла меня за руку и отвела в старую темноту комнаты. Я разделся догола. Ей нужно было расшнуровать и скинуть платье. Одетое на голое тело. Да трусики.

Ее грудь касалась моей. Мы опустились на свежепахнувшие простыни. Она не успела даже меня обнять. Я ворвался в нее, а не вошел, засасывая в поцелуй шею и плечи. Сам не знаю, почему я так перевозбудился.

Мой крик, ее стон, «ах», всклик, оргазм. Вспышка!

Она ласкала мое тело руками, постепенно приходя в себя. Она идет и принимает душ, в темноте я не вижу ее тела. Возвращается и садится рядом на кровать.

— Едва коснувшись, вы бежите в душ. Я произвожу впечатление…

— Просто привычка, лето, жара… Вы самый чистый мальчик, которого я встречала. — Она целует меня в ключицу. — Даже не думайте другого.

Женщины легко провоцируются, но еще легче — провоцируют.

— Я хочу выкурить сигарету, вы посидите со мной?

Я прохожу через душ и появляюсь в кухне. Она отстраненно курит. Смотрю на плоские швейцарские часы.

— Скоро полночь.

— Совершенно фантастично — что вы сидите здесь, — говорит она сама себе.

— Я хочу выпить, за вас и за вашу роль, которая доставила мне удовольствие.

Она потушила сигарету.

— С радостью.

Она вынимает из холодильника, маленького и странного, недопитую бутылку водки на экспорт.

Он достает из пакета джин и тоник, и даже купленный лед в валютном магазине.

— Какая прелесть! Неужели это мне?! — Ее глаза сияют удивлением и восторгом.

Я киваю.

— И все за одну роль? Так я каждый день буду играть для вас!..

Я смеюсь. Она ставит два высоких стакана на стол.

— Ну и чтобы я совсем себя почувствовала на седьмом небе, вы нальете мне?

Я смешиваю ей джин с тоником и спрашиваю, сколько кусков льда. Но она просит больше тоника.

Берет розы, подрезает им стебли, расправляет и ставит в тонкую вазу. Вазу на стол. На столе стоят сыр, рыба, овощи, фрукты. И кирпичик никогда не виданного мной хлеба. Я беру кирпичик и нюхаю его. В Америке я не ем хлеб, он невкусный. А здесь черный — обожаю. Она разрезает сама, кладет мне кусочек на тарелку, сверху сыр и помидор.