— Вы и замужем побывали?

— Два раза, вы просто меня никогда не спрашивали.

— Кто же был первый счастливчик?

— Он был американец, профессор-славист из Питсбургского университета.

— И как долго продлилась идиллия?

— Шесть недель, я не выдержала в ваших краях.

— Как много познавательного я узнаю…

— А почему вы со мной разговариваете таким раздраженным тоном?

— Значит, полтора года вы ни с кем не были?

— Абсолютно, Алешенька. Я вам говорю чистую правду.

— Поздравляю вас. У меня трихомоноз.

— Этого не может быть.

— А вы думали: «К нам едет ревизор!»?

— О чем угодно я думала, только не об этом.

— Вам нужно пропить двухнедельный цикл флагила. У вас есть деньги или прислать?

— Я найду…

— Если не сможете достать лекарство, позвоните маме, у нее большие связи в медицинских кругах. Только скажите, что это для приятельницы!

Со злости я швырнул трубку. Через две минуты раздался звонок.

— Алешенька, я понимаю, как вы огорчены, но я не виновата ни в чем. Я вела достаточно уединенный образ, пока не встретила вас, и не представляла…

— Вы хотите сказать, что за полтора года у вас не было никаких выделений, жжений внутри или неприятных ощущений?!

Я повторялся. Как все в жизни — повторяется.

— Абсолютно никаких.

Она звучала искренно. Но не может же женщина так искусно врать! О-о…

Я смягчился, но не до конца. В принципе я был к этому готов.

— Я могу у вас попросить прощения, что я доставила вам неприятные ощущения. Только не разговаривайте со мной так: я вас люблю.

— Начните завтра же пить таблетки. (И посоветуйте вашему Ромео пропить их тоже, — сказал я в сердцах.)

— Хорошо, Алешенька, как вы только пожелаете. Я все сделаю, мой золотой мальчик. Как вы прикажете!

Я повесил трубку.

Четырнадцать дней я пил долбанные антибиотики и проклинал имперскую жизнь, себя, театральный бардак и актрис, живущих в этом бардаке. Втором по величине — после партийного, то есть — имперского.

Но на шестнадцатый день успокоился и позвонил актрисе узнать, как ее дражайшее здоровье.

В конце концов, на конце которого конец… Дальше продолжите, как вам угодно.

Жизнь, как меня убеждали, была сшита из черно-белых полос. То есть была полосатая. У меня же шли одни черные полосы, без просвета. В октябре началась жуткая депрессия, как я ни пытался из нее выкарабкаться, в ноябре она усугубилась.

Сучка судила меня во всех судах штата. Детей я не видел, она не давала. Все свои капиталовложения я потерял благодаря ей и ее папаше — моему бывшему партнеру. Денег на жизнь не было ни цента. Приближалась довольно милая пора. Стоял декабрь у окна.

Тая время от времени писала мне письма и хронически обижалась, что я не пишу ей чаще. Хотя она вообще не заслужила, чтобы я писал… Звонить ей было без толку, ее никогда не было дома. («Легенда» гласила — в театре, у друзей или у родителей.)

Зима. Никто не торжествует. Я должен ехать в Германию, навестить своих в течение целого года пребывающих там родственников.

Я любил сюрпризы и набрал ее номер. Она, как ни странно, оказалась дома.

— Алешенька, я так рада вас слышать. Я целые дни напролет жду вашего письма.

— Хотите прилететь ко мне в…

— Хоть на край света, лишь бы увидеть вас.

— Я — серьезно.

— А я еще более!

— У вас летают самолеты за границу?

— Еще да. Только цены безумные.

— Я куплю вам билет.

— Спасибо, мой золотой мальчик. Я не верю, что увижу вас. Снова… Когда вы хотите, чтобы я приехала?

— Через три недели, в Рождество.

— Это просто сказка. И я буду Новый год с вами?!

— Если не попадется никто другой…

— Вы мне дали снова силы жить. И бороться с местными климатическими условиями. Они ужасные. Снег, грязь, тоска — увядание.

Она жаловалась первый раз.

— Поэтому вас никогда не бывает дома?

Настала тишина.

— Алешенька, я вам объясню все при встрече. Вы умница. Я целую ваши глаза. Не тратьте больше деньги.

Шелест кабелей на дне Атлантического океана.

Мои друзья из Ф… послали ей приглашение в театр. Другие друзья передали деньги, третьи — достали билет на редкий прямой самолет, так как бензина в Империи не было.

25 декабря — американское Рождество. Я звоню в Европу узнать, встретил ли мой кузен Таю. Все в порядке, она в полном восторге и неверии. Я вылетаю через два часа из Нью-Йорка, и у меня жуткая тряска от перспективы болтаться восемь с лишним часов над океаном. И каждую секунду…