Прошел день, прошло два — Тая не звонила. Но позвонила мулатка, которой я сбросил-таки свою карточку.

Мне надо было передать Джорджу кучу всяких заказов, нужно было уточнить размеры, и я набрал имперский телефон.

— Американскому писателю Сирину — привет!

Он дополнил нескончаемый список поручений и сказал:

— Я уже как неделю не говорил с Таей. Не знаешь, где она?

Я промолчал.

— Мы только с ней и говорим о тебе, какой ты талантливый и какой хороший. Вместо того, чтобы говорить о нас. Не знаю только, даст или не даст? Она баба необычная. Но Фучеку дает — я узнавал в театре.

Меня как будто кипятком ошпарили. А потом — ледяной водой окатили.

Я задохнулся. Так вот откуда главные роли. У моей «наездницы»…

— А как ты думаешь?

— Что думаю? — не понял я.

— Даст мне или не даст?

— Трудно сказать. Я не она.

По-моему, он не соображал или не думал, когда спрашивал. Или — всё прекрасно соображал…

— С кем еще можно в Империи в семь утра беседовать, как не с Таей? Вся богема спит до двенадцати.

Я повесил трубку, попрощавшись. Ай да Тая… Шкатулка артистическая — с сюрпризом.

Ровно на пятый день (после «разрыва») у меня из канала опять потянулись нити.

— Ну, ты уже сам знаешь свой диагноз, — сказал уролог, — трихомоноз.

— Не может быть! — искренне, наивно, не веря, воскликнул я.

— Свежий — можешь посмотреть под микроскопом сам.

Я посмотрел. Их было много. На челне.

— Должен будешь пропить флагил вместе со своей партнершей, только одновременно.

— У меня нет партнерши.

— Назови ее, как угодно, суфлерша. Но кто-то наградил тебя. Да или нет? Назови ее Прекрасной Дамой.

Мне понравилось чувство юмора уролога.

— И найди себе суфлершу поприличней!..

Да уж куда приличней…

Две недельных дозы, для двоих, стоили 125 долларов. Карточка опять спасла — в аптеке.

Тая сидит напротив меня за столом — в ее больших глазах стоят слезы.

— Алешенька, я клянусь вам всем святым, я ни с кем не была. Я вас умоляю, поверьте мне. Я вам никогда не изменяла.

Эту неделю Тая живет у меня, и в завтраки, ланчи и обеды мы принимаем вместе таблетки. «Одновременно». Как и наказал врач. Почти что современная идиллия. Шекспир, помноженный на Шоу.

Потом опять начинаются театры, мюзиклы, бары и рестораны.

В день ее отлета мы проснулись с утра, и актриса быстро собралась. Она сидела, макая утренний кросант в кофе, и бездумным взглядом смотрела на стенку. Задрав ногу и подперев коленом подбородок.

Накануне вечером, спьяну, я ей что-то говорил, а потом поехал на конкурс моделей, где успешно «снял» — для будущих съемок — несколько манекенщиц. Я вернулся в полночь, она легла спать на диване, который был неудобен для спанья. Это был наш последний вечер.

В десять утра я надел резинку, и она подошла ко мне прощаться. Я сидел на краю дивана, на котором она эту ночь спала. Тая раздвинула ноги и села на меня. Теперь я понимал, откуда она была такой великолепной наездницей. Теперь я понимал…

Посреди полового акта, буквально за минуту до «механического» оргазма, она остановилась. Я безразлично ждал.

Широко раскрыв глаза, она спросила:

— Вам так нравится, Алеша?

— Да… — Я чуть не рассмеялся (она, видимо, перепутала сцену с жизнью).

— Я рада. — И она закончила акт.

Я выбросил презерватив, полный спермы, в туалет.

Мне было тошно от себя, от нее, от всего на свете.

Четырнадцатого числа не месяца нисана, а сентября, актриса улетела.

И уже вечером я начал раскаиваться, что был несправедлив, неправ, невеликодушен.

Идиот. И лечения от этого заболевания нет. Даже у уролога…

25 сентября, в день ее рождения, я снял трубку и позвонил поздравить. Она была безразлична, холодна, флегматична и неприветлива.

Я позвонил позже, когда ушли гости, она, извинившись, сказала, что спит.

Я умышленно не сообщил ей о сюрпризе, что через семь дней я прилетаю в Империю. Я хотел удивить ее и обрадовать.

Летать на американских самолетах совсем невозможно — большой бардак. Особенно, когда летишь через океан. Я летел и думал, думал и летел.

Но даже при всех своих измышлениях и фантазиях я не мог представить того, что ждало меня в Империи.

Осень, пожалуй, самая грязная, мрачная и тоскливая пора в столице. Жутко депрессивная.