– Ого, - я пригляделась к рисунку. – Это великолепная работа, Норман. Твоему отцу, должно быть,

понравилось.

– Не знаю, - тихо отозвался Норман. – Он никогда его не видел, - он помолчал. – Мне не хотелось

показывать ему портрет, потому что я знал, какого он мнения о том, чем я занимаюсь. Но картина

мне всегда нравилась, понимаешь? Есть что-то такое в том, чтобы запечатлеть человека в один из

лучших моментов его жизни.

Я кивнула, не сводя глаз со счастливой улыбки его отца.

– На этих снимках или рисунках люди чувствуют себя лучше всего, - продолжал Норман. – Или

чувствовали. Поэтому я и оставил его здесь. Именно так я хочу думать о нем.

Несколько минут мы сидели в молчании. Норман доедал Лунный пирог (только тощие долговязые

личности могут позволить себе такую роскошь!), а я смотрела на него. Наконец, я проговорила:

– Норман?

– Да?

– Ты вообще собираешься показать мне мой портрет?

– Да что же такое, - он с сожалением посмотрел на остаток пирога. – Ты такая нетерпеливая!

– Вовсе нет. Я жду уже целую вечность.

– Ладно, ладно, - он поднялся и пошел куда-то в угол комнаты, взял оттуда рисунок и поставил его

передо мной, повернув сам портрет в противоположную сторону. Затем протянул мне бандану.

– А это еще зачем? Норман, у тебя все слишком церемонно.

– Это важно, - он не сдвинулся с места, пока я не поднесла бандану к глазам и не завязала на

затылке. Несколько мгновений он ходил по комнате и что-то переставлял, после чего, наконец,

произнес:

– Ну вот. А теперь смотри.

Я стянула бандану с глаз. Норман стоял возле меня и наблюдал, как я впервые встречаю саму

себя.

На картине была я. Ну, по крайней мере, девушка, выглядевшая, как я. Она сидела на ступеньках

кафе, скрестив ноги и выпрямив их перед собой. Ее голова была слегка наклонена, точно ее

только что спросили о чем-то, и она ждала момента, чтобы ответить. На ее губах играла легкая

улыбка, а в больших солнцезащитных очках отражалось голубое небо. Обычная девушка, на

первый взгляд.

Но было в ней и что-то еще. Что-то, чего я никак не ожидала.

Девушка была прекрасна.

Она не была похожа на моделей с фотографий, приклеенных вокруг зеркала Изабель, и не сияла

броской красотой, как Кэролайн Давэйс. Девушка, смотревшая на меня, носила колечко в губе и

тихонько улыбалась – эту улыбку определенно нужно было заслужить – знала, что она не такая,

как другие. Она знала тайну, секрет, который никто никогда никому не выдаст. И она легко могла

щелкнуть каблучками, чтобы вернуться домой.

– О господи, - пробормотала я, прикоснувшись к рисунку, который все еще не казался мне

реальным, настоящим. Мое лицо. Моя улыбка. Невероятно. – Ты видишь меня такой?

– Коли, - Норман стоял совсем близко. – Ты на самом деле такая.

Взглянув на него, я всеми силами постаралась запомнить его – и не только таким, каким видела

сейчас, а вообще в каждое мгновение этого лета в Колби.

– Норман, это потрясающе.

И тогда он прикоснулся к моей щеке, как я миллион раз прокручивала в мыслях, и отвел прядь

моих волос за ухо, не отводя руку на этот раз.

Миллион вещей пронеслись в моей голове, когда он поцеловал меня – его маленькая и в то же

время такая огромная вселенная, сотни фейерверков и, наконец, прекрасная девушка – я –

сидевшая на ступеньках кафе и улыбавшаяся так, словно знала о каком-то скрытом смысле

таблички, висевшей над дверью кафе.

«ПОСЛЕДНИЙ ШАНС»

Мы все еще целовались, когда до меня донеслась музыка. Громкая и ничуть не депрессивная, она

лилась из маленького белого домика.

– Что это? – я отстранилась и прислушалась.

– Изабель, - пробормотал Норман мне на ухо. – Вся ее жизнь завязана на высоких нотах.

– Нет, - я осторожно высвободила свою руку из его и пошла к двери. – Изабель ушла с Франком,

так что это может быть только…

Музыка стала еще громче. Диско – дикая и потрясающая песня, бит, от которого вздрагивает

земля, и пронзительный голос исполнителя.

«Сперва боялась, остолбенела, страдала я…»