У Тима что-то екнуло в груди. «Ну, почему мне не удается до нее достучаться? Добиться от нее правды?»

Неожиданно она сказала:

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Я согрешила с…

Закончить фразу ей не удалось. Она откинулась на подушки и замерла. Дыхание ее остановилось.

Как в тумане, Тим исполнил обряд до конца. Совершил помазание елеем и отпустил усопшей ее грехи.

— Именем Отца… Сына… и Святаго Духа.

Затем он встал и еще раз посмотрел на мать. Наклонился, поцеловал ее в лоб, постоял и наконец отвернулся.

— «Смиренно просим Тебя, о Господи, о душе рабы Твоей Маргарет, которую ныне призвал Ты от мира сего, и предаем ее прах земле, из которой она и вышла…»

— Аминь, — сказал Тимоти, и голос его утонул в негромком хоре людей, стоящих у могилы Маргарет Хоган.

Их было немного. Только сын да сестра с мужем и двумя дочерьми. Третья дочь, Бриджит, теперь была замужем и жила в Питтсбурге. Она не сочла нужным ехать в такую даль, чтобы присутствовать на похоронах человека, с которым даже не была знакома.

Когда все бросили на гроб Маргарет по горсти земли, отец Ханрэхан прочитал из Евангелия от Иоанна:

— «Да не смущается сердце ваше». — И закончил словами Иисуса, обращенными к Фоме: — «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня».

Священник сделал знак к окончанию службы, и все двинулись к воротам кладбища. Дул пронизывающий ветер.

Тим остался у могилы матери и говорил с ней, умершей, как еще совсем недавно разговаривал с ней живой, обращаясь к воображаемой личности.

Догнав остальных, он услышал, как Такк Делани, раздобревший лысый дядька, выговаривает отцу Ханрэхану:

— А почему надгробных речей не было? — В голосе его звучало раздражение.

— Мне жаль, Такк, но так хотел ее сын.

Такк оглянулся на Тима, а тот строго произнес:

— Я не хотел выслушивать здесь фальшивые речи. Здесь уже столько было лжи, что я боялся задохнуться.

— Вот как, Тимми? — пожурил офицер Делани. — Это так теперь у нас священников учат?

Его перебил отец Ханрэхан:

— Оставьте его!

Они молча дошли до запыленного лимузина, дожидавшегося у ворот. Тим подождал, пока все усядутся.

— Тим, садись! — позвал дядюшка. — По радио дождь обещали. Кроме того, если мы поспешим, до пробок проскочим.

— Отлично! — желчно заметил Тим. — Никогда себе не прощу, если вы попадете в пробку. Вы поезжайте, я потом на метро приеду.

Он захлопнул дверь и успел расслышать, как дядька дает указания шоферу: «Поехали. Я вам покажу короткую дорогу».

Тим вернулся к могиле матери. В нескольких метрах от свежего холма стояло большое надгробие некоего «Эвана О’Коннора, любящего мужа, отца и деда». Предусмотрительная родня О’Коннора поставила у могилы каменную скамью, на которой можно было присесть, подумать и помолиться за бессмертные души предков.

Тим задумчиво смотрел на могилу матери. «Ты унесла свою тайну с собой, Маргарет Хоган. Теперь мне ее никогда не узнать».

Он горько улыбнулся и сказал:

— Ради нас обоих, пусть это будет архангел Гавриил. Или даже сам Иисус. Или Моисей…

И вдруг он содрогнулся от ужасной догадки.

Моисей. Ведь в ее жизни был один Моисей! Нет, этого не может быть. Даже подумать об этом — уже богохульство.

И все же…

Он вдруг припомнил один момент из своего детства: ему четырнадцать лет, он сидит в столь памятном ему кабинете, и благочестивый старец рассказывает: «После смерти моей жены председатель синагоги Айзекс нанял ее убирать у меня в доме…»

Разве не человек по имени Моисей Луриа произнес эти слова?

Тим судорожно соображал и подсчитывал в уме. Если он ничего не путает — а Господь свидетель, сейчас он больше всего хотел бы ошибиться! — то Эммон Хоган отсутствовал именно в тот год, когда Моисей Луриа носил траур. Все сходится до мелочей. Самым ужасным образом.

Моисей Луриа овдовел вполне молодым человеком. Как бы он ни горевал, он все же был мужчина. И моя бедная мать, с ее юной красотой… И невинностью…

Возможно, перед этим человеком она испытывала благоговейный трепет. Наверняка испытывала. Он был слуга Господа, пускай даже и другого. А с его красноречием он вполне мог вызвать в ней сострадание к своему одиночеству.

На кладбище спускались сумерки. Тим устремился к метро, гоня мысли прочь.

Стараясь не думать о том, что он, священнослужитель, посвятивший себя любви к Иисусу Христу, может оказаться сыном раввина Моисея Луриа.

Тим попросил отца Джо Ханрэхана об исповеди, желая подготовить того к своему решению. Ибо после того, что он намеревался ему открыть, оставаться священником ему уже нельзя будет.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешил. Я не исповедовался семь дней.