– Мне нравится ваша решительность, господин командарм.

– В конце концов, Германия не обязана заниматься освобождением России из-под ига жидобольшевиков. Это наше дело, русских патриотов. Наша святая – перед Богом и народом – обязанность.

– Что тоже верно.

– Поэтому у меня еще один, прямой и честный вопрос: вы, господин Меандров, лично вы к борьбе за освобождение, борьбе, которую по-настоящему мы будем разворачивать уже после окончания Второй мировой войны, – готовы?

Меандров замялся, прокашлялся.

– Готов, господин генерал.

– Отставить, полковник. Это разговор не в стремени, да на рыс-сях. Мне важно знать, действительно ли вы готовы.

– Готов, Андрей Андреевич.

Власов передернул губами, как делал всегда, когда что-то в словах собеседника не нравилось ему. А он терпеть не мог, когда кто-либо из офицеров обращался к нему по имени-отчеству. К тому же он почему-то не верил этому запоздавшему к весенней стае грачу. Слишком долго этот полковник ошивался где-то на германских задворках, словно бы слыхом не слыхал ни о РОА, ни о Русском освободительном движении. Не очень-то он доверял таким запоздавшим полковникам-подполковникам из тех, что давно вырвались из лагерей военнопленных, а то и никогда не попадали в них.

– Ладно, полковник. Служба покажет, – мрачно капитулировал Власов перед авторитетом Штрик-Штрикфельдта, рекомендовавшего ему этого запоздалого грача-ворона. – Как я уже распорядился, возглавите офицерскую школу. Время и служба все прояснят.

– Рад служить, господин генерал-полковник.

«Ишь ты!.. – проворчал про себя командарм. – Рад служить! Еще метки от красноармейских шпал-ромбов не выцвели, а рапортуют, как заправские беляки».

Получив приказ, Шторренн сразу же решил покинуть отель «Берлин». Суеты ему теперь хватало на всю ночь и двое последующих суток.

Откомандировывая его к Скорцени, шеф будапештского бюро гестапо предупредил, что работать с «первым диверсантом рейха» будет трудно. Скорцени требует, чтобы все выкладывались так, как привык выкладываться он сам: в сугубо авантюрном ключе, с максимальным риском и дьявольской работоспособностью. Однако удавалось это не всем.

«Но если у вас все пойдет, как надо, и вы приглянетесь Скорцени, то очень скоро мне придется позавидовать вам, – напутствовал его шеф. – Несмотря на то, что я привык, чтобы все вокруг завидовали мне».

Выйдя из отеля, унтерштурмфюрер позволил себе потоптаться на том месте, где стояла их машина, когда несостоявшийся убийца напал на «фрау Вольф». Он осмотрел все вокруг, восстановив в памяти весь эпизод покушения и определив, где находился стрелявший, где – Фройнштаг… При этом Шторренн тщетно пытался вести себя, как заправский следователь, однако все эти воспоминания и выяснения ровным счетом ничего не дали ему. Никакой зацепки, никакой ниточки.

Проще всего было бы подключить к расследованию профессиональных сыщиков, которые начали бы с того, что подобрали бы пули, установили калибр, опросили свидетелей. И кто знает… Но Скорцени строго-настрого предупредил, что венгерская полиция вмешиваться в расследование этого инцидента не должна. Ее это вообще не касается.

«Пусть бы лучше подручным Скорцени оказался сам шеф, – мрачно плакался на судьбу Шторренн. – Так уж и быть, готов черно позавидовать».

И вдруг он вспомнил о Сиретаи – агенте-двойнике, давно работавшем и на венгерскую разведку, и на гестапо. Толку от него в общем-то было немного. Но именно он связан с отделом, который занимается подбором «черных исполнителей», на тот случай, когда контрразведке надобно было кого-либо убрать или припугнуть. Вряд ли Сиретаи знал, кто именно покушался на Фройнштаг, но наверняка догадывался, кто может знать.

Мысленно прорычав от восторга, Шторренн воинственно потряс кулаками и бросился назад в отель. Подняв на ноги Гольвега, дремавшего в кресле по соседству с номером Лилии, он уже через несколько минут погнал машину по известному ему адресу.

Услышав их давний пароль и узнав Шторренна по голосу, Сиретаи открыл дверь своей пятикомнатной, недавно доставшейся ему после расстрелянной еврейской семьи квартиры, и тотчас же был сбит с ног.

– За что, благодетель?! – он всегда называл Шторренна «благодетелем» и каждый раз обращался с такой покорностью, словно вымаливал помилования.

Впрочем, Шторренн в самом деле выступал в роли его благодетеля. Это он помог Сиретаи перебраться из конуры, которую тот снимал в далеком предместье, в шикарную квартиру, он давал ему работу, позволявшую не только сводить концы с концами… А главное – обеспечил удостоверением сотрудника гестапо, благодаря которому Сиретаи безнаказанно шантажировал евреев, уголовников и прочих неблагонадежных.

В свое время Сиретаи начинал как сотрудник венгерской службы безопасности, но затем был изгнан из нее за какие-то грешки; поступил в университет, однако через полгода оттуда его тоже выставили, и парень чуть было не опустился до подворотного пьянчуги и мелкого воришки.