Хромой знал, что мать Ханифы в городе, и поэтому выбрал момент. Он пренебрег обычаем дедов: если в доме одна женщина, мужчина не может переступить порога. Кудаберду казалось, что нужда и горе сломят бедную женщину и она не станет сопротивляться, стоит только предложить ей выйти за него замуж. С этой низменной мыслью хромой не расставался: «Нужда поставит на колени, и она сама приползет ко мне, покажи только, куда идти».

Кудаберд бесстыдно рассматривал Ханифу, и когда с ее губ уже готово было сорваться гневное слово, он разжал руку, и на ладони сверкнули серебряные рубли.

— Бери, теперь я тебе ничего не должен,— хромой протянул деньги, и Ханифа сделала к нему несколько шагов.

«Какие у нее глаза... Они еще не потухли... И губы розовые. Ничего, я подожду, когда тебе станет совсем плохо»,— передавая деньги, Кудаберд дотронулся

пальцами до ее руки и весь вспыхнул.

— Не жди Знаура, слышишь? Я тебя люблю, Ханифа,— хромой задыхался.— Пойдем в мой дом, твой сын будет расти для меня... Мать у меня старая, сестра выйдет замуж, и ты будешь хозяйкой.

Молчание Ханифы Кудаберд истолковал по-своему и приблизился к ней, но пес зарычал, и хромой трусливо отступил на улицу. Он злобно выругался про себя: «Чтоб Знауру подавиться костью». Ханифа смотрела на него в упор, губы скривились в усмешке:

— Разве ты родился от женщины? Как смеешь так разговаривать со мной? В доме нет мужчины и поэтому...—Ханифа захлебнулась от волнения, грудь вздымалась под просторной рубахой,— Проклятый хромой, уходи, а то натравлю собаку.

Однако Кудаберд не обиделся на ее слова, напротив, ласково сказал:

— Солнце ты мое, счастье... Куда ты денешься, когда проешь коня? А? Потом что продашь? Дом? Но кому он нужен?..

— Возьми его! — крикнула Ханифа, и волкодава словно подбросили.

Кудаберд поспешно захлопнул калитку.

Из города вернулась мать и, не заходя домой, направилась в канцелярию. Дождалась своей очереди к писарю, с великой затаенной надеждой вынула из-за пазухи прошение. Курицу и три десятка яиц да кувшин масла отдала она за то, что во Владикавказе написали ей прошение.

— Так! Ну, что у тебя, Борхан, покажи,— писарь стал читать вначале про себя, потом обратился к сидевшему на подоконнике казначею.—Ты только послушай, что она просит у начальника области... По случаю одиночества и бедного состояния моего я за нахождением сына моего Бекмурзы Каруаева всадником в Кавказской бригаде 30-ой Дунайской армии не в состоянии не только нести домашние работы, а я по нездоровию трудами рук не в состоянии устроить безвыходное положение и прошу вернуть мне сына из армии домой...»,— писарь прервал чтение и, вытянув шею, уставился на женщину.— Позор!

— Кониевы и Каруаевы не боятся позора,— вступил в разговор казначей.

Борхан смерила его взглядом, на что он не замедлил ответить.

— Возьми у нее прошение и пусть уходит, а то я не ручаюсь за себя, абреки проклятые.

— Пошла отсюда! — крикнул писарь.

Борхан вышла, а у порога не выдержала, оглянулась: «Будь вы прокляты!»

13

Начальник Кавказской казачьей бригады полковник Тутолмин усадил Христо и прежде всего велел денщику накормить гостя. Как болгарин ни отказывался, а все же пришлось выпить чарку вина и съесть кусок холодной баранины. Незаметно для себя Христо увлекся едой и уж когда в плошке ничего не осталось, застенчиво засмеялся.

— Ну а теперь можно и поговорить, сказал полковник и уселся напротив Христо.— Вы довольно бойко объясняетесь по-русски.

— Немного выучился в Румынии, а потом в Сербии.

— Да, да... Вы же были в русском добровольческом корпусе. Ну, как же, генерала Черняева я хорошо знаю. Так-с!

— Здесь я встретился с урядником, мы вместе воевали в Сербии.

— Это с Кониевым? О да, урядник очень смелый разведчик. Мм-да! Так чем вы хотели быть полезным нам? — Тутолмин засунул пальцы за борт мундира.

Христо оживился, придвинулся к Тутолмину и заговорил, стараясь выложить то, что, очевидно, много раз было им обдумано. На втором складном столе горели две свечки и стояла бутылка красного вина.

— Болгары горят желанием помочь русской армии... Поверьте, никто из нас не пожалеет себя. Наконец пришло избавление, и благодарные болгары не могут сидеть сложа руки.

Полковник не перебивал Христо, понимая состояние гайдука.

— Мой отряд действовал под Габрово, а незадолго до прихода русских мы ушли в глубь леса. Мои товарищи остались в горах, а я вот поспешил к вам... У меня дом недалеко отсюда. Отец и сестра живут в деревне,— Христо умолк, но не надолго.— Моя жизнь принадлежит делу, которое будет мне поручено.