— Отец, ты не видел русских казаков?

Болгары переглянулись, и старик, положив руки на

плечи Бабу, тихо проговорил:

— Отец! Ты назвал меня отцом... Спасибо, сын мой! — у него стояли в глазах слезы.

Он отступил в сторону и, не оборачиваясь, направился к дому, что напротив.

— Бегом, бегом, Тырново, бегом, э-э,— затараторили болгары.

Слышно было, как шаркал опанками старик. Бабу подумал, что опанки похожи на арчита, которые он носил еще в детстве дома. Даже короткая серая куртка и широкие шаровары сшиты из сукна, похожего на то, что ткут осетинки.

Пока всадники разговаривали с болгарами, из дома вышел тот же старик. Он нес на вытянутых руках деревянную тарелку. К нему поспешили товарищи. Старик что-то сказал им, и те скрылись в доме, а сам ои шел медленно, покачиваясь.

— Зембатов послал проведать, нет ли в деревне турок, а мы попали на пир,— проговорил Бекмурза, а сам не отрывал взгляда от тарелки.— Гм! Догадливые хозяева оказались.

Фацбай сунул ему поводок и сказал, потирая руки:

— Привяжи коней к плетню и возвращайся быстро, а то можешь остаться голодным...

— Помолчи, Фацбай! — строго сказал Бабу.

Не доходя до всадников, старик остановился, ждал чего-то. Но вот из дома выбежали болгары. Один из них нес цветной палас, а другой столик. Расстелили палас на густой траве у колодца, поставили столик, и старик опустил на него ношу. Приложив руку к сердцу, он низко поклонился Бабу, угадывая в нем старшего.

Бекмурза осмотрелся вокруг, но ни коновязи, ни дерева поблизости не нашел. К нему подбежал болгарин и, улыбнувшись, протянул руку к поводку, давай, мол, я подержу. Однако Бекмурза на такое не решился, пока ему не кивнул урядник.

— Передай коней, а сам иди сюда.

Фацбай, засучив широкие рукава черкески, с нетерпением посматривал то на еду, то на Бабу. Но тот, видно, не торопился.

— Вода... Руки надо мыть,— урядник показал на

колодец, и старик торопливо закивал, подожди, мол, сейчас принесут. Фацбай отвернулся от еды, которая стала раздражать, и перевел дыхание: «Не дай бог,

появится кто-нибудь из наших, считай тогда, что остались голодными».

— О, бог ты мой! — воскликнул Бабу и чуть было не сорвался с места.

К ним шла девушка с удивительно знакомым лицом. «Да это же Иванна. А где же ее отец? Что я ей скажу?» — Бабу проводил девушку взглядом. Она несла длинное полотенце и медный кувшин.

Покрасневшая от смущения девушка приготовилась поливать мужчинам.

Урядник долго тер руки, не сводя глаз с ее лица, и девушка невольно подняла голову, встретившись с ним взглядом, покраснела.

Неожиданно для всех, она уткнулась лицом в полотенце и заплакала. Старик сердито прикрикнул, очевидно, прогонял ее домой. Но Бабу удержал девушку:

— Подожди... Ты Иванна?

— Она Мария,— ответил хозяин дома.

— Нет! — воскликнул Бабу.

Все удивленно смотрели на урядника, а Фацбай, смущенный поступком товарища, ворошил ногой траву.

— Идем в дом, дорогой гость,— старик подхватил урядника под руку и увлек за собой.

Фацбай недоуменно пожал плечами и с грустью посмотрел на еду, которую уносили болгары, позади в пол шаге от него шел Бекмурза.

Переступив порог, Бабу мгновенно закрыл глаза, и ему представилась сакля, свежее вымазанный глиняный пол, дымящийся очаг, над ним котел на цепи, закоптившийся дымоход в потолке.

— Садись,— Бабу почувствовал, как кто-то тронул его за плечо, и открыл глаза: старик приглашал сесть к столику на трех ножках. Стульчики тоже низкие. Все как у него дома, в Осетии. Когда уселись, Бабу поднял деревянную чашку с вином.

— О, бог ты мой, к тебе я обращаюсь от своего имени и от имени моих товарищей. Помоги нам... Мы оставили наши аулы и пришли в чужие края... Болгары очень похожи на осетин... И дома, и все, что мы видим, похоже на наше, осетинское. Пусть наша сила победит турок, пусть никто из наших не погибнет здесь. О, бог ты мой, мы отдаемся тебе! — Бабу поднял чашку, посмотрел в потолок и, не отрываясь, выпил.

Болгары догадались, что Бабу молился богу, и это им было приятно. Фацбай обтер руки об полу черкески, взял протянутую ему чашку и вполголоса произнес традиционную молитву. А Бекмурза обратился к богу про себя: он младший, и ему не положено произносить тост. Его дело поддержать сказанное старшими и выпить, что он и сделал, но не слишком поспешно.

Ели, прерываясь, чтобы сказать новый тост и затем осушить чашку с вином. Несколько раз Бабу пытался посадить рядом с собой хозяина, но старик, прикладывая обе руки к груди, низко кланялся, отступая при этом на шаг. Покончив с едой, Бабу обратился к нему.