— Царай,— обратился Дзанхот к племяннику, и тот поднял на него взгляд.— Ты встретил в горах нашего гостя?

— Нет,— твердо ответил он и не отвел взгляда, пока прапорщик смотрел на него.

Увидев, что бесполезно спорить, Кубатиев еще раз оглянулся на Царая:

— В другой раз посажу!

И люди поняли, что он так и поступит. Ушел Хаджи-Мусса. Разошлись и женщины. А мужчины обступили Царая и Тарко.

— Вы, как дети, попались им, проклятым людям-шакалам... Мне стыдно за тебя, лаппу. И ты, Тарко, оказался не лучше, хотя старше моего племянника.

Что мог ответить Царай? Не станет же он объяснять при всех Дзанхоту, как Тарко, несмотря на уговоры, развел в горах костер, мол, тем и привлечем внимание Бабу. А случилось наоборот: на них набрели те, кто искал Бабу. Прятаться было поздно, пришлось покорно возвращаться под охраной в аул. Правда, в пути Ца-рай кивнул в сторону глубокого ущелья, и Тарко понял: «Разделаемся сними, сбросим в пропасть». Но Тарко не ответил готовностью, он всю дорогу шел, опустив голову, словно искал что-то на земле.

Удалился к себе Дзанхот, провожаемый взглядами мужчин.

— Не послушался я Царая,— проговорил Тарко и ударил себя по лбу. — Это я помешал ему найти Бабу.

Забросив за плечо пустой хордзен, Царай коротко сказал:

— Идем!

Не мешкая, Тарко покорно последовал за ним. Остальные тоже расходились, растекаясь тропинками по аулу. О чем было говорить им? Люди в горах не проявляют любопытства, презирают пустословие.

У своего дома Царай проговорил:

— Мы снова отправимся в горы. Или найдем Бабу, или на всю жизнь будем посрамлены.

Тарко с готовностью кивнул.

— Жди меня,— добавил Царай,— в полночь зайду... Будь у калитки наготове. Возьми с собой еды дня на четыре.

Тарко подмигнул и свернул к своей сакле.

... Зайдя за саклю, Царай сбросил с себя черкеску и бешмет. Брат поливал ему из деревянного ковша, и он долго умывался. Тем временем мать готовила еду. Нарезала в деревянную тарелку овечьего сыра, положила копченую баранину и чурек. Посреди столика возвышался кувшин с квасом.

Сын уселся, взял кувшин и, проговорив молитву, отпил, потом обтер губы, отломил кусочек чурека и отправил его в рот. Жевал медленно, будто не проголодался.

Мать зажгла лучину, а брат уселся у порога и не спускал глаз с Царая. Любил он его и гордился им. Большой, сильный, справедливый, ничего не боится. Однажды чьи-то быки сорвались в пропасть, так Царай полез туда, хотя его никто не просил. Решил облегчить горе соседа, пусть, мол, мяса наестся вдоволь. Но от быков ничего не осталось. Люди тогда удивлялись поступку Царая, рисковавшего остаться навсегда на дне пропасти.

— Гость не принес в наш дом радости,— мать оглянулась на сына и присела у очага.

— Сегодня я снова уйду с Тарко.

— Это твой долг, и никто другой не исполнит его за тебя,— одобрила мать решение Царая и встала.— Лаппу, принеси хордзен,— велела она младшему сыну.

Со двора послышался лай. Царай быстро вышел из сакли, за ним — брат. Мать, поспешно убрав столик с остатками еды, прильнула к двери. Она слышала чей-то приглушенный шепот, но не могла разобрать слов. Сердце ее тревожно забилось. Потом все стихло. Вернулся младший сын.

— Люди пристава следят за Цараем и Тарко... Курьер приходил, сказал, чтобы сидели дома,— важно доложил сын и снова вышел.

9

В сакле было дымно. Хозяин, маленький, юркий кабардинец, не пригласил ночных гостей в кунацкую, опасаясь появления погони из Осетии. Старый перекупщик скота имел дело не только с Кайтуком. Он знал по опыту, что власти могут нагрянуть к нему в любую минуту. Он давно у них был на подозрении, но схватить его за руку не могли. Все как-то ему сходило. Правда, каждый раз приходилось накрывать стол в кунацкой, вести витиеватые речи, пересыпанные прибаутками. А случалось и давал отступные. Но только такое позволял не со всеми.

— Хазби, ты дал полцены,— попытался возмутиться Кайтук.— Риск большой для нас...

Хозяин полулежал на подушках. Уронив голову на плечо, смотрел на Кайтука.

— Боишься расстаться с головой? А у Хазби две головы? Зачем мне твои быки? Продай их другому... У кого ты их отбил? У Тугановых. А они кабардинцам кунаки. Аллах видит, какой я грех принял на душу. Но мне жалко тебя... Уважаю тебя, Кайтук, как брата, поэтому так поступил... Ему риск! А мне? Что если сейчас пожалует погоня?