– Нет. Он думает, что бабушка и дедушка – его родители.

– Почему? – Я задала вопрос, прежде чем до меня дошло, насколько навязчиво мое вторжение в чужую жизнь. Боже, как это грубо с моей стороны. Но я хотела знать. Мне было необходимо знать, как Джейс, любящий этого мальчика больше жизни, мог позволить кому-то растить собственного сына.

– Все так запуталось, – ответил он, откидываясь в кресле. Он потер руками лицо и вздохнул. – Они растили Джека как своего ребенка с самого его рождения. Даже усыновили его. Я выгляжу самым настоящим дерьмом, да? – Он повернул голову, и я увидела боль в его глазах, отчего у меня сжалось сердце. – Я даже не могу воспитывать собственного сына. Его растят мои чертовы родители, и он ничего не знает. Хорош же я, не правда ли?

Я часто заморгала, в растерянности открыв рот, не зная, что сказать.

Парень горько засмеялся, запрокинув голову на спинку сиденья. Напряжение волнами исходило от него.

– Я не воспитываю собственного ребенка, – повторил он, и я догадалась, что эти слова он слишком часто говорит самому себе. – Вот уже пять лет, как им занимаются мои родители. Я хочу изменить это, но не могу вернуть те годы, и как мне теперь это изменить? Сказать ему – значит разрушить его мир, а я этого не хочу. Разбить сердца моих родителей, потому что они считают его своим сыном? – Он закрыл глаза. – Я чертовски непутевый отец.

Джейс безрадостно усмехнулся, и я забеспокоилась.

– Не говори так о себе.

– Ой, да ладно. – Самоуничижительная улыбка появилась на его лице. – Я только что сказал тебе, что у меня есть ребенок. Мне почти двадцать два года, и у меня пятилетний сын, которого воспитывают мои родители. Посчитай сама, Тесс. Мне было шестнадцать, когда он был зачат. Шестнадцать. Еще в школе. Ясное дело, это не то, чем можно гордиться.

– Это то, чего ты стыдишься?

Он впился в меня острым взглядом, как будто застигнутый врасплох моим вопросом.

– Нет, – тихо произнес он. – Я не стыжусь Джека. И никогда не буду стыдиться. Но мне стыдно оттого, что я не взял на себя ответственность быть его отцом.

Я закусила нижнюю губу, меня распирало от желания задать еще очень много вопросов. Мимо нас по проселку промчался грузовик.

– Так тебе было шестнадцать лет, когда он был зачат? Ты был еще ребенком, верно? Так же, как и я, когда была с Джереми.

– Это другое. – Он опять закрыл глаза. – И нисколько не оправдывает меня.

– Много ты знаешь шестнадцатилетних подростков, которые в состоянии быть полноценными родителями? – строго спросила я.

– У многих это получается.

– И что? Это не значит, что каждый шестнадцатилетний готов к этому. Я уверена, что из меня получилась бы никудышная мамаша. И мои родители наверняка помогли бы мне. – Я замолчала, вдруг вспомнив – вот идиотка! – что ребенка вообще-то делают двое, если в последнее время ничего не изменилось. – К тому же ты не единственный, кто несет ответственность. Там еще должна быть мама. Где?..

– Я не хочу говорить о ней, – отрезал он, и я поморщилась от его тона. – Это не имеет к ней никакого отношения.

Ух ты. Да там, похоже, разыгралась настоящая драма в духе «бэби мама».

– И помогать – не то же самое, что усыновлять. – Его глаза приоткрылись узкими щелочками. – Когда я рассказал родителям, что происходит, они огорчились, но им хотелось, чтобы я окончил школу, поступил в колледж и продолжал играть в футбол. Они не хотели, чтобы я отказался от всего этого.

– Я их не осуждаю, – мягко произнесла я. Но что же с матерью?

– Так что вопрос стоял так: либо отказаться от всего, либо отдать Джека на усыновление, потому что я был не готов. Как бы хреново это ни звучало, но поначалу я не хотел его. Не хотел иметь ничего общего с ним: еще до того, как он родился, до того, как впервые увидел, я уже его предал… – В его голосе появились хриплые нотки, и он откашлялся. Я все отчетливее понимала, что мама, кем бы она ни была, исчезла из поля зрения сразу после рождения Джека, но я умирала от желания узнать почему. – Так они подали на усыновление и получили разрешение. Оглядываясь назад, я понимаю, каким эгоистом я был тогда. Мне следовало сразу заявить о своих родительских правах, но я этого не сделал, а теперь ничего не могу изменить.

– Но ты же остаешься частью его жизни, Джейс. И я понимаю, что ты хотел бы поступить иначе, но разве не это главное? Что ты все равно его любишь как родного сына?

Джейс снова запрокинул голову назад и тяжело выдохнул.

– Я люблю его больше жизни, но это не может служить оправданием моему поступку.

Возмущение закипело во мне, и я забыла про загадочную историю с мамой Джейка.

– Совсем недавно ты убеждал меня в том, что я была слишком молода в свои шестнадцать лет и не должна винить себя за то, что молчала и никому не рассказывала про Джереми. Выходит, мой возраст и моя наивность дают мне индульгенцию, а тебе нет?